Вы, который хорошо знаете мой характер, не предположите, будто я произнес хоть одну, малейшую угрозу.
В конце концов, рано или поздно, я должен быть отомщен: это было дело решенное; но самая окончательность, бесповоротность моего решения исключала всякую идею риска.
Я не только должен был наказать, но и наказать без всякой опасности для себя.
Обида не отомщена, если мстителя постигает наказание; она, в равной мере, не отомщена и тогда, когда мститель не позаботится о том, чтобы совершивший обиду знал, — кто ему мстит.
Все должны были видеть, что я, ни словами, ни действиями, не давал Фортунато ни малейшего повода усомниться в моей благосклонности к нему.
По всегдашней привычке, я продолжал улыбаться ему в лицо, и он не подозревал, что отныне моя улыбка выражала лишь мысль об его уничтожении.
У него была одна слабая сторона, у этого Фортунато, — за исключением которой, впрочем, он был человек достойный уважения.
Он считал себя удивительным знатоком вин.
Между итальянцами, вообще, мало знатоков и истинных любителей чего бы то ни было; их энтузиазм, в большинстве случаев, напускной, приспособленный ко времени и к случаю: это просто шарлатанство, имеющее целью уловлять английских и австрийских миллионеров.
В деле картин и драгоценных камней, Фортунато, как и все мы, был шарлатан, но по отношению к старым винам он был искренен.
В этом я мало от него отличался; я сам знал толк в итальянских винах и, когда только мог, скупал значительные запасы их.
Однажды, вечером, встретил я своего друга, — это было в самый разгар карнавала; он много выпил, и потому взял меня под руку с видом самой горячей дружбы.
Мой молодец был костюмирован; на нем красовался наряд из двух разноцветных половин материи, в обтяжку, а на голове возвышался конический колпак с погремушками.
Я был так доволен, встретивши его, что, казалось, никогда не кончил бы жать ему руку.
Я ему сказал: — Мой милый Фортунато, как я вас кстати встретил.
Какой у вас чудесный вид!
А я сегодня получил бочку амонтильядо или, по крайней мере, вина, которое выдано за амонтильядо, и у меня есть сомнения…
— Как, — сказал он, — амонтильядо? Бочку?
Невозможно!
И еще в разгар карнавала!
— Я не уверен в нем, — возразил я, — но был настолько глуп, что заплатил за него полную цену амонтильядо, не посоветовавшись предварительно с вами.
Вас никак нельзя было найти, а я боялся потерять случай.
— Амонтильядо!
— Да, но я сомневаюсь.
— Амонтильядо!
— И хочу убедиться окончательно.
— Амонтильядо!
— И так как вы куда-то приглашены, то я иду за Лючези.
Если у кого-нибудь есть критический смысл, так это у него.
Он мне скажет…
— Лючези неспособен отличить амонтильядо от хереса…
— А, между тем, есть не мало глупцов, утверждающих, что его вкус равен вашему.
— Пойдем!… Идем!..
— Куда?
— В ваши погреба!
— Нет, мой друг. Я не хочу злоупотреблять вашей добротой.
Я вижу, что вы приглашены.
Лючези…
— Я не приглашен; — идем!
— Нет, мой друг.
Дело и не в приглашении, а в том, что, как я замечаю, вы чувствуете сильнейший озноб.
Погреба невыносимо сыры, они выстланы селитрой.
— Ничего, идем.
Холод решительно ничего не значит.
Амонтильядо!
Вас обманули.
А что касается Лючези, то он неспособен отличить херес от амонтильядо.
И, говоря таким образом, Фортунато завладел моей рукой. Я надел черную шелковую маску и, заботливо закутавшись плащом, позволил ему тащить себя.
В моем доме слуг не оказалось; они исчезли, чтоб попировать в честь карнавала.
Уходя, я сказал им, что не вернусь раньше утра и дал формальный приказ — не отлучаться из дому.