Этого было довольно, как я знал, чтобы все они разошлись до одного, лишь только я вышел.
Я взял два фонаря с рефлекторами; один из них вручил Фортунато и любезно повел его через длинную анфиладу комнат до помещения, ведшего в погреб.
Я спустился по длинной и неровной лестнице, время от времени оборачиваясь к моему спутнику и советуя ему идти осторожнее.
Мы достигли последней ступеньки и очутились на влажном полу катакомб Монтрезоров.
Походка моего друга была неуверенна и колокольчики на колпаке звенели при каждом его шаге.
— Бочка амонтильядо? — спросил он.
— Это дальше, отвечал я; — а заметьте эти белые полосы, которые блестят по стенам погреба.
Он обернулся и посмотрел на меня своими стеклянными глазами, в которых стояли слезы опьянения.
— Селитра? — спросил он наконец.
— Селитра, — подтвердил я.
— С какого времени приобрели вы этот кашель?
— Гха!-Гха!-Гха — Ох-гха!—кхо!-кхо!-кхо!—кхо!!
Несколько минут мой бедный приятель совсем не мог ответить.
— Это ничего, — сказал он наконец.
— Постойте, — возразил я решительно, — уйдем отсюда; ваше здоровье драгоценно.
Вы богаты, все вас уважают, любят, удивляются вам; вы счастливы, как был и я когда-то; вы такой человек, что оставите после себя заметную пустоту.
Я — это другое дело.
Уйдем отсюда.
Притом же, есть Лючези…
— Довольно, — сказал он, — кашель — это пустое. Он меня не убьет.
Не умру же я от насморка!
— Это правда, это правда, — отвечал я, — и, в самом деле, я не имел намерения напрасно пугать вас, но вы должны принять маленькую меру предосторожности.
Хороший глоток медока предохранит вас от действия сырости.
Я вынул одну бутылку из длинного ряда ее товарищей, лежавших на земле, и сбил с нее верхнюю часть горлышка.
— Пейте, — сказал я, подавая ему вино.
Он поднесь бутылку к губам, искоса глядя на меня.
Он остановился на минуту, дружески кивнул мне головой (бубенчики на колпаке зазвенели) и сказал:
— Пью за умерших, покоящихся вокруг нас.
— А я за вашу долгую жизнь.
Он снова взял мою руку, и мы продолжали путь.
— Эти погреба очень велики, — сказал он.
— Монтрезоры, — отвечал я, — сильный и влиятельный род.
— Я забыл ваш герб.
— Большая золотая нога на голубом фоне; нога давит извивающуюся змею, запускающую свои зубы в пятку ноги.
— А девиз?
— Nemo me impune lacessit.
— Очень хорошо, — сказал он.
Вино блистало в его глазах и колокольчики звенели на колпаке.
И у меня голова немного кружилась от медока.
Прошедши мимо наваленных в кучи человеческих костей, перемешанных с бочками и кувшинами с вином, мы достигли крайнего конца катакомб.
Я снова остановился и схватил Фортунато за руку, повыше локтя.
— Селитра! — сказал я, — видите, тут ее больше.
Она висит как мох вдоль стен.
Мы теперь под ложем реки.
Капли воды просачиваются сквозь кости.
Уйдем, пока еще не поздно.
Ваш кашель…
— Это ничего, — сказал он, — идем дальше.
Но прежде еще глоток медока.
Я откупорил бутылку гравскаго вина и протянул ему.