Пол гостиной был покрыт темно-зеленым линолеумом, идеальным для любых отпечатков.
Дверь в дальнем конце гостиной вела в маленькую кухню, а уже из кухни можно было пройти в буфетную (и к черному ходу), а также к маленькой спальне, которую занимал Роберт Грант.
Пуаро, исследуя пол, непрерывно бормотал себе под нос нечто вроде комментариев:
– Так, вот здесь лежало тело; это большое темное пятно и брызги вокруг хорошо отмечают место… Следы ковровых тапочек и ботинок девятого размера, как видите, но все перепутано.
Затем две линии следов, ведущих к кухне и от нее; кем бы ни был убийца, он вошел с той стороны.
Башмак у вас, Гастингс?
Дайте-ка его мне… – Он тщательно сравнил ботинок со следами. – Да, это оставлено именно Робертом Грантом.
Он вошел с кухни, убил старика и снова вышел в кухню.
Он наступил на кровавое пятно: видите пятна, которые он оставил, когда выходил?
В кухне, конечно, ничего не видно – туда уже успела заглянуть вся деревня.
Он пошел в свою комнату… нет, сначала он еще раз вернулся на место преступления… Неужели затем, чтобы взять те маленькие нефритовые фигурки?
Или он забыл что-то такое, что могло его выдать?
– Возможно, он убил старика, когда вошел во второй раз? – предположил я.
– Mais non, вы не желаете наблюдать!
Один из следов, помеченных кровью и ведущих наружу, перекрыт следом, ведущим внутрь, в гостиную.
Хотел бы я знать, зачем он вернулся… только после подумал о нефритовых статуэтках?
Это все ужасно глупо… по-дурацки.
– Ну, он мог просто растеряться.
– N'est-ce pas?
Говорю же вам, Гастингс, все это противоречит рассудку.
Это бросает вызов моим маленьким серым клеточкам.
Давайте-ка заглянем в его спальню… ах, точно; здесь пятно крови на дверном косяке и тоже следы ног… кровавые следы.
Следы Роберта Гранта, и только его – возле тела… Роберт Грант – единственный человек, который проходил мимо дома… Да, должно быть так.
– А как насчет той пожилой женщины? – вдруг сказал я. – Она была одна в доме после того, как Грант отправился за молоком.
Она могла убить хозяина, а потом уйти.
Ее ноги не оставили следов, если она до того не выходила на улицу.
– Отлично, Гастингс.
Я рад, что эта идея посетила вас.
Я как раз думал над этим и рассматривал такую возможность.
Бетси Андрес – местная женщина, ее хорошо знают в округе.
Она не может быть связана с Большой Четверкой; и, кроме того, старик Уэлли был крепким парнем, как ни посмотри.
Это дело рук мужчины… да, мужчины, а не женщины.
– Ну, я полагаю, вряд ли у Большой Четверки оказалось под рукой какое-то дьявольское приспособление, встроенное в потолок этой гостиной… ну, что-то такое, что автоматически спустилось и перерезало старику горло, а потом снова исчезло.
– Вроде лестницы Иакова?
Я знаю, Гастингс, что у вас чрезвычайно богатое воображение… но я умоляю вас держать его в рамках.
Я стушевался, немало смущенный.
Пуаро продолжал бродить туда-сюда, заглядывая в разные комнаты и шкафы, его лицо по-прежнему хранило выражение недовольства и разочарования.
Внезапно он как-то странно по-собачьи взвизгнул на манер шпица.
Я бросился к нему.
Он стоял в кладовой в драматической позе.
И держал в поднятой руке баранью ногу!
– Дорогой Пуаро! – воскликнул я. – Что случилось?
Уж не сошли ли вы вдруг с ума?
– Посмотрите на эту баранину, умоляю вас!
Но посмотрите на нее внимательно!
Я рассмотрел ее так внимательно, как только мог, но ничего необычного в ней не заметил.
Она выглядела вполне ординарной бараньей ногой.
Именно это я и сказал.
Пуаро бросил на меня уничижительный взгляд.
– Но разве вы не видите вот это… и это… и это… Каждое «это» он иллюстрировал, тыча пальцем в совершенно безобидные крохотные льдинки на мясе.