Пока я сидел там, ошеломленный новым ударом, и так и эдак обдумывая происшедшее, я вдруг обратил внимание на поразительное поведение человека, сидевшего напротив меня.
До этого мгновения я не обращал на него внимания.
Это был худощавый темноволосый мужчина средних лет, с болезненным цветом лица, с небольшой остроконечной бородкой.
Он сел за мой стол так тихо, что я почти не заметил его появления.
Но то, что он сделал теперь, было странно, чтобы не сказать больше.
Наклонившись вперед, он намеренно насыпал соль на мою тарелку – четырьмя маленькими кучками по краю.
– Извините меня, – произнес он унылым голосом, – но предложить незнакомцу соль означает развеять его печали, так говорят в некоторых странах.
Конечно, может оказаться, что это бессмысленно.
Но я надеюсь, что это не так.
Я надеюсь, вы будете рассудительны.
Потом он с многозначительным видом повторил операцию с солью, на этот раз насыпав ее на свою тарелку.
Символ 4 был настолько ясен, что об ошибке и речи не шло.
Я внимательно всмотрелся в незнакомца.
Он ничем не напоминал ни молодого Темплтона, ни лакея Джеймса, ни других сыгранных им персонажей – и все же я ничуть не сомневался, что передо мной сам устрашающий Номер Четвертый.
Лишь в его голосе мне послышалось нечто напоминающее незнакомца в плотно застегнутом пальто, посетившего нас с Пуаро в Париже.
Я огляделся по сторонам, не зная, что делать.
Прочитав мои мысли, Номер Четвертый улыбнулся и мягко покачал головой.
– Я бы вам этого не советовал, – заметил он. – Помните, что случилось из-за ваших необдуманных действий в Париже?
Позвольте заверить вас, что у меня всегда наготове путь к отступлению.
Ваши идеи всегда несколько простоваты, капитан Гастингс, если можно так сказать.
– Вы дьявол! – воскликнул я, задыхаясь от гнева. – Вы чертово отродье!
– Пылко… как всегда, пылко.
Ваш уже оплаканный друг сказал бы сейчас, что человек, сохраняющий спокойствие, всегда имеет большое преимущество.
– И вы еще осмеливаетесь упоминать его! – закричал я. – Вы, убивший его так подло! И вы явились сюда…
Он перебил меня:
– Я пришел сюда с целями абсолютно мирными.
Чтобы посоветовать вам вернуться в Южную Америку.
Если вы уедете, дело на том и кончится – в том, что касается Большой Четверки.
Вас и ваших близких больше никогда не потревожат.
Даю вам слово.
Я презрительно расхохотался.
– А если я откажусь повиноваться вашему наглому приказу?
– Едва ли это можно назвать приказом.
Это скорее… ну скажем, предостережение. – В его тоне прозвучала холодная угроза. – Первое предупреждение, – пояснил он уже мягко. – Вы проявите настоящую мудрость, если не пренебрежете им.
И тут же, прежде чем я успел заметить его намерение, он встал и быстро скользнул к выходу.
В следующую секунду я уже вскочил и бросился за ним, но, к несчастью, не сумел разминуться с необычайно толстым человеком, загородившим проход между моим столом и соседним.
К тому времени, когда я наконец проскочил мимо, преследуемый уже проходил сквозь двери, и тут, как назло, передо мной возникло новое препятствие в виде официанта с огромным подносом, полным тарелок, – он налетел на меня совершенно неожиданно.
В общем, когда я добрался до выхода, я не обнаружил и следа человека с темной бородкой. Официант рассыпался в извинениях, толстяк безмятежно уселся за стол и принялся заказывать ленч – ничто не указывало на то, что кто-то из них действовал целенаправленно.
Все выглядело как случайность.
И тем не менее у меня сложилось другое мнение.
Я слишком хорошо знал, что агенты Большой Четверки вездесущи.
Нечего и говорить, что я не обратил ни малейшего внимания на их предупреждение.
Я должен был или победить, или погибнуть.
На свои объявления я получил всего два ответа.
И ни один из них не содержал в себе хоть сколько-нибудь ценной информации.
Оба сообщения пришли от актеров, в то или иное время игравших на сцене вместе с Клодом Даррелом.
Но эти люди не были знакомы с Даррелом достаточно близко и не могли пролить света на его происхождение или нынешнее местопребывание.
И от Большой Четверки не было никаких известий, пока не прошло десять дней.
А на одиннадцатый я шел через Гайд-парк, погруженный в мысли, когда меня окликнули глубоким голосом с иностранным акцентом:
– Капитан Гастингс, не так ли?