Только и видно было, что глаза да кончики ушей.
Я не знал, было ли это попыткой маскировки, или же просто Пуаро боялся схватить простуду.
Мы ехали около двух часов.
Это было воистину прекрасное путешествие.
Первую половину пути мы мчались вверх и вниз по горному серпантину с искрящимися водопадами по одну сторону дороги.
Потом мы выбрались в плодородную долину, протянувшуюся на несколько миль, а затем, поднимаясь, стремясь теперь уже только вверх и вверх, дорога завела нас в густые сосновые леса, и мы уже видели над собой заснеженные каменистые вершины.
В целом местность была дикой и чарующей.
Потом последовало несколько крутых поворотов дороги, по-прежнему шедшей среди сосен, и внезапно перед нами возник большой отель – конечный пункт нашей поездки.
Для нас был заказан номер, и Харви проводил меня и Пуаро прямиком туда.
Окна наших комнат выходили на каменистые вершины поодаль и ведущие к ним длинные склоны, поросшие соснами.
Пуаро всмотрелся в ближайший склон.
– Так это здесь? – негромко спросил он.
– Да, – ответил Харви. – Это место называют лабиринтом Фельсена – видите, там самым беспорядочным образом нагромождены валуны и между ними вьется тропинка? Справа от них – карьер.
Но мы думаем, что вход в подземное убежище – в лабиринте Фельсена.
Пуаро кивнул.
– Идемте, друг мой, – обратился он ко мне. – Спустимся вниз и посидим на террасе, полюбуемся на солнце.
– Вы думаете, это будет мудрым поступком? – спросил я.
Он лишь пожал плечами.
Солнце здесь было великолепным – вообще-то говоря, оно было для меня даже слишком ярким.
Мы вместо чая выпили кофе со сливками, потом поднялись к себе и распаковали свой скудный багаж.
Пуаро пребывал в особом настроении, впав в своего рода мечтательность.
Раз-другой он покачал головой в ответ на собственные мысли и глубоко вздохнул.
Меня весьма заинтересовал некий мужчина, вышедший вместе с нами из поезда в Больцано; его ожидал частный автомобиль с шофером.
Он был маленького роста, и мое внимание привлекло то, что он был почти так же закутан, как Пуаро.
И более того, вдобавок к пальто и шарфу он нацепил огромные синие очки.
Я был убежден, что это – представитель Большой Четверки.
Но Пуаро, похоже, не проникся моей идеей; однако позже, когда я выглянул из окна своей спальни и увидел этого же самого человека гуляющим вокруг отеля, Пуаро признал, что, возможно, в моем предположении что-то есть.
Я настаивал, чтобы мой друг не спускался к ужину, однако он решил по-своему.
Мы вошли в ресторанный зал довольно поздно, и нас проводили к столику возле окна.
Как только мы сели, наше внимание привлек чей-то вскрик и грохот бьющегося фарфора.
Большое блюдо зеленой фасоли опрокинулось на человека, сидевшего за столиком по соседству с нами.
Прибежал старший официант и рассыпался в извинениях.
Вскоре, когда нам подавали суп, Пуаро заговорил с официантом:
– Какое неприятное происшествие, в самом деле.
Но вашей вины тут нет.
– Мсье все видел?
Да, я тут ни при чем.
Тот джентльмен вдруг как подпрыгнет на стуле – я даже подумал, что у него что-то вроде приступа.
Я ничего не мог поделать!
Я увидел, как глаза Пуаро засияли так хорошо знакомым мне зеленым светом; когда официант удалился, мой друг сказал негромко:
– Вы видите, Гастингс, эффект появления Пуаро – живого и невредимого! – Вы полагаете…
Я не успел продолжить, потому что ощутил на колене руку Пуаро, и он взволнованно прошептал:
– Смотрите, Гастингс, смотрите!
Что он делает с хлебом!
Номер Четвертый! В этом и вправду можно было не сомневаться.
Человек, сидевший за соседним столом, был чрезвычайно бледен, а его пальцы машинально постукивали по столу кусочком хлеба.
Я внимательно рассмотрел его.
Его лицо, гладко выбритое и довольно полное, выглядело нездорово, под глазами залегли тени, от носа к углам рта бежали глубокие складки.
Ему могло быть от тридцати пяти до сорока пяти.
Он ничем не напоминал ни один из тех персонажей, в роли которых мы уже видели Номер Четвертый.