Таких чулок Шекспир еще никогда не удостаивался.
Посидите-ка спокойно, я сам ими займусь.
С этими словами он опустился на колени и стал так рьяно сдирать кожу со своего безоружного пленника, что, когда первый чулок оказался у него в руках, тот, несомненно, упал бы навзничь вместе со стулом, если бы только было куда падать.
Я не решался заговорить о представлении, но тут мистер Вальденгарвер спросил с самодовольным видом:
- Ну, джентльмены, ничего сошел спектакль? Как вам показалось из зрительного зала?
Герберт ответил, незаметно толкая меня в спину:
- Превосходно.
Тогда и я сказал:
- Превосходно.
- Что вы скажете о моем толковании роли, джентльмены? - спросил мистер Вальденгарвер чуть не покровительственным тоном.
Герберт ответил (снова толкая меня в спину):
- Очень своеобразно и внушительно.
Тогда и я смело повторил, точно высказал совершенно новую мысль и на ней настаивал:
- Очень своеобразно и внушительно.
- Я ценю вашу похвалу, джентльмены, - сказал мистер Вальденгарвер с большим достоинством, несмотря на то, что был в эту минуту прижат к стене и обеими руками держался за сидение стула.
- Но в вашем толковании Гамлета есть одна ошибка, мистер Вальденгарвер, - сказал костюмер, по-прежнему стоя на коленях.
- Имейте в виду, мне все равно, что говорят другие.
Это я вам говорю.
Вы слишком часто показываете ноги в профиль.
Последний Гамлет, которого мне довелось одевать, тоже допускал на репетициях эту ошибку, но потом я ему посоветовал налепить на ноги, пониже колен, по большой красной облатке, а на последней репетиции я пошел в зал, сэр, сел в кресла и, чуть он поворачивался в профиль, кричал ему:
"Облаток не видно!"
Так, поверьте, на спектакле его толкование было просто безупречно.
Мистер Вальденгарвер улыбнулся мне, словно говоря: "Преданный слуга - что с него взять", а затем сказал вслух:
- Мое исполнение кажется им здесь слишком классическим и отвлеченным; но со временем они поймут, они поймут.
Мы с Гербертом в один голос подтвердили, что они непременно поймут.
- Вы обратили внимание, джентльмены, - сказал мистер Вальдешарвер, - что какой-то человек на галерее пытался осмеять службу, то есть, я хочу сказать - представление?
Мы лицемерно ответили, что действительно припоминаем, будто заметили такого человека.
Я добавил:
- Наверно, он был пьян.
- О нет, сэр. - сказал мистер Уопсл.
- Он не был пьян. Тот, кто ею подослал, не допустил бы этого.
Тот, кто его подослал, не позволил бы ему напиться.
- А вы знаете, кто его подослал? - спросил я.
Мистер Уопсл медленно и торжественно закрыл глаза, после чего так же медленно и торжественно открыл их.
- Джентльмены, - сказал он, - вы, вероятно, обратили внимание на пошлого, невежественного осла со скрипучим голосом и не столько злобным, сколько тупым выражением лица, который, нарушая весь ансамбль (вы мне простите французское слово), нельзя даже сказать чтобы "исполнял", но читал роль Клавдия, короля датского.
Он-то и подослал его, джентльмены.
Такова наша профессия!
Не знаю, право, больше ли я жалел бы мистера Уопсла, будь он в полном отчаянии, но и сейчас мне было так жалко его, что я воспользовался минутой, когда он, пристегивая подтяжки, повернулся к нам спиной, - тем самым вытеснив нас в коридор, - и спросил Герберта, как он думает, не пригласить ли нам его поужинать?
Герберт сказал, что это было бы доброе дело; тогда я пригласил его, и он, закутавшись до самых бровей, отправился с нами к Барнарду, где мы постарались принять его как можно радушнее, и просидел у нас до двух часов ночи, упиваясь своими успехами и развивая свои планы.
Я уже не помню точно, в чем они состояли, но в общем было ясно, что он намерен сначала возродить Театр, а затем разом прикончить его, поскольку со смертью мистера Уопсла он понесет страшную и притом невозместимую утрату.
Наконец, совсем разбитый, я лег спать и долго думал об Эстелле, а потом видел во сне, что все мои надежды пошли прахом и я должен не то обвенчаться с Гербертовой Кларой, не то играть Гамлета, причем духа играет мисс Хэвишем и на нас смотрят двадцать тысяч человек, а я не знаю и двадцати слов своей роли.
ГЛАВА XXXII
Однажды во время моих занятий с мистером Покетом мне принесли письмо, при одном взгляде на которое я страшно взволновался: почерк на конверте был мне незнаком, но я тотчас угадал, чья это рука.
В начале письма не стояло ни "Дорогой мистер Пип", ни "Дорогой Пип", ни "Дорогой сэр", - оно начиналось без всякого обращения:
"Я приеду в Лондон послезавтра дневным дилижансом.
Кажется, было условлено, что Вы должны меня встретить?
У мисс Хэвишем, во всяком случае, создалось такое впечатление, и она распорядилась, чтобы я Вам написала.
Она посылает Вам поклон.
Эстелла".
Будь у меня время, я, вероятно, заказал бы себе по этому случаю несколько новых костюмов; но времени не было, так что пришлось удовольствоваться старыми.