Я мгновенно лишился аппетита и не знал ни минуты покоя до наступления назначенного дня.
Впрочем, и в этот день волнение мое не улеглось, а напротив, возросло еще больше, и я начал кружить около почтового двора на углу Вуд-стрит и Чипсайда чуть ли не раньше, чем дилижанс отъехал от "Синего Кабана".
Я прекрасно это знал, но все же чувствовал, что на всякий случай мне следует наведываться на почтовый двор по крайней мере каждые пять минут; и в таком сумасшедшем состоянии я уже провел полчаса из тех четырех или пяти часов, которые мне предстояло здесь прождать, как вдруг увидел перед собой Уэммика.
- А-а, мистер Пип! - сказал он. - Мое почтенье!
Вот не думал, что вы можете выбрать для прогулок эти места.
Я объяснил, что должен встретить почтовую карету, и справился, как дела в замке и как здоровье Престарелого.
- Благодарю вас, все обстоит превосходно, - сказал Уэммик, - а Престарелый так прямо цветет.
Скоро ему исполнится восемьдесят два года.
Я подумываю о том, чтобы произвести в его честь салют - восемьдесят два выстрела, - если только соседи не будут против и если моя пушка выдержит.
Впрочем, это разговор не для Лондона.
Как вы думаете, куда я иду?
- В контору, - сказал я, потому что он явно шел в том направлении.
- Вы почти угадали, - сказал Уэммик.
- Я иду в Ньюгет.
У нас сейчас на очереди дело о хищении в банке; я уже заглянул по дороге на место действия, а теперь должен кое о чем побеседовать с нашим клиентом.
- Ваш клиент и совершил хищение? - спросил я.
- Что вы, господь с вами, - ответил Уэммик необычайно сухо.
- Но его в этом обвиняют.
Обвинить можно кого угодно.
С тем же успехом могли бы обвинить и вас и меня.
- Но ведь не обвинили, - заметил я.
- Ого! - сказал Уэммик, легонько ткнув меня в грудь указательным пальцем. - С вами, мистер Пип, надо держать ухо востро.
Может, хотите зайти в Ньюгет?
Время у вас есть?
У меня было так много времени, что его предложение пришлось как нельзя более кстати, несмотря на то что оно вынуждало меня отказаться от намерения не сводить глаз с конторы дилижансов.
Смущенно пробормотав, что я только выясню, успею ли проводить его, я зашел на почтовый двор и долго испытывал терпение тамошнего клерка, пока не узнал совершенно точно, начиная с какой минуты можно ожидать прибытия дилижанса, - хотя знал это не хуже его.
Потом я вернулся к мистеру Уэммику, посмотрел на часы, притворно удивился, что еще так рано, и принял его приглашение.
Очень скоро мы достигли Ньюгета и через караульную, на голых стенах которой рядом с тюремными правилами висело несколько пар кандалов, прошли во внутренний двор.
В то время тюрьмы были в большом небрежении: еще далеко было до того чрезмерного крена в обратную сторону, какой обычно вызывается общественными злоупотреблениями и служит самым тяжким и долгим возмездием за прошлые грехи.
Поэтому условия жизни и довольствование уголовных преступников было отнюдь не лучше, чем у солдат (не говоря уже о бедняках), и они лишь изредка поджигали свои тюрьмы с похвальной целью добиться более вкусного супа.
Мы попали как раз ко времени свиданий. По тюремному двору ходил разносчик с пивом; заключенные, столпившись за решеткой, покупали пиво и переговаривались с посетителями; и все здесь было до крайности грязно, уродливо, неустроенно и уныло.
Мне пришло в голову, что Уэммик расхаживает среди заключенных точно садовник среди своих растений.
Впервые эта мысль мелькнула у меня, когда он, увидев новый росток, взошедший ночью, приветствовал его словами:
"Что это, капитан Том, и вы здесь?
Ну-ну!" - и тут же добавил:
"А это кто там, за цистерной, Черный Билл?
Я вас уже месяца два не видел; как поживаете?"
Равным образом, когда он останавливался у решетки и, накрепко закрыв свой почтовый ящик, выслушивал - один на один - тревожный шепот своих питомцев, у него был такой вид, словно он отмечает, хорошо ли они подросли с прошлого раза и есть ли надежда, что они распустятся пышным цветом в день суда.
Он пользовался здесь большой популярностью, и я убедился что он представляет собой нечто вроде общедоступного издания мистера Джеггерса; впрочем, отблески величия мистера Джеггерса падали и на него, и это обязывало держаться с ним в известных границах.
Узнав того или иного клиента, он считал вполне достаточным кивнуть головой, обеими руками поправить на голове шляпу и, сунув руки в карманы, еще крепче закрыть свой почтовый ящик.
Раз или два произошла заминка с получением гонорара; в этих случаях мистер Уэммик отодвигался как можно дальше от недостаточной суммы, которую ему протягивали, и говорил: - Не просите, милейший.
Я лицо подчиненное.
Я не могу их принять.
Нет смысла спорить с подчиненным лицом.
Если вы, милейший, не можете набрать сколько нужно, адресуйтесь лучше к другому стряпчему; вы же знаете, стряпчих в Лондоне более чем достаточно. То, что не подошло одному, вполне возможно подойдет другому. Это я вам советую как подчиненное лицо.
Не тратьте слов понапрасну.
К чему?
Ну-с, кто следующий?
Так мы расхаживали по оранжерее Уэммика, пока он не сказал, обернувшись ко мне:
- Обратите внимание на человека, которому я пожму руку.