С ним-то этот полковник не посмел бы попрощаться, у него-то надзиратель не посмел бы спросить, как он предполагает вести то или иное дело.
А между ними и своей недосягаемостью он ставит подчиненного - понятно? - и вот они, телом и душой, в его власти.
Как это уже не раз случалось, я был поражен хитроумием моего опекуна.
И, сказать по правде, я, как это уже не раз случалось, от души пожалел, что мне не достался в опекуны кто-нибудь другой, не наделенный столь огромным талантом.
Мы расстались с мистером Уэммиком у дверей конторы на Литл-Бритен, где кучка просителей, как всегда, ожидала выхода мистера Джеггерса, и я воротился на свое дежурство близ почтового двора, все еще имея в запасе около трех часов.
В течение этих часов я не переставал думать о том, как странно, что преступный мир снова и снова протягивает ко мне свои лапы; я впервые столкнулся с ним в детстве, зимним вечером, на наших пустынных болотах; дважды после этого он вновь возникал передо мной, как выцветшее, но не исчезнувшее пятно; и теперь моя жизнь в новом, светлом своем течении тоже омрачена его близостью.
А еще я думал о прекрасной юной Эстелле, такой утонченной и гордой, которая с каждой минутой приближалась ко мне, и содрогался от отвращения, представляя себе контраст между тюрьмой и ею.
Я жалел, что встретил Уэммика, жалел, что согласился пойти с ним, - нужно же, чтобы именно в этот день я весь пропитался воздухом Ньюгета!
Я бродил взад и вперед по улице и выдыхал этот воздух из своих легких, отряхивал прах тюрьмы от своих ног, счищал его со своей одежды.
Помня о том, кого я встречаю, я чувствовал себя до того зачумленным, что в конце концов дилижанс прибыл слишком скоро: я еще не успел очиститься от грязи, приставшей ко мне в теплице мистера Уэммика, как уже увидел в окне кареты лицо Эстеллы и ее руку, подзывающую меня.
Что же это было? Что за неуловимая тень опять промелькнула передо мной в это мгновенье?
ГЛАВА XXXIII
Даже мне Эстелла никогда еще не казалась такой красавицей, как сейчас, в своей дорожной тальме с меховой оторочкой.
Она держалась со мной ласковее, чем когда-либо, и я усмотрел в этой перемене влияние мисс Хэвишем.
Стоя со мной во дворе гостиницы, пока разгружали дилижанс, она указывала мне свои вещи, и, когда весь ее багаж был собран, я вспомнил - до этого мои мысли были только о ней, - что даже не знаю, куда она направляется.
- Я еду в Ричмонд, - сказала она.
- Как известно, есть два Ричмонда: один в Сэррее, а другой в Йоркшире; мне нужно в тот, который в Сэррее.
Отсюда до него десять миль, я должна взять карету, а вы должны меня сопровождать.
Вот мой кошелек, вы будете оплачивать мои расходы.
Нет, нет, непременно возьмите.
У нас с вами нет выбора, - надо слушаться.
Мы с вами не вольны поступать по-своему.
Отдавая мне кошелек, она взглянула на меня, и я попытался прочесть в ее словах какой-то скрытый смысл.
Она произнесла их небрежно, но без неудовольствия.
- За каретой придется послать, Эстелла.
А пока вы, может быть, отдохнете немного?
- Да, я должна немного отдохнуть и выпить чаю, а вы должны обо мне позаботиться.
Она взяла меня под руку так, словно выполняла чье-то указание, и я велел лакею, который стоял тут же и глазел на дилижанс, как будто в жизни своей не видел ничего подобного, провести нас в отдельный номер.
Он вытащил откуда-то салфетку, точно без этого волшебного клубка ему никогда бы не отыскать дорогу на второй этаж, и провел нас в какой-то карцер, обстановку которого составляли: уменьшительное зеркало (предмет совершенно излишний, если принять во внимание размеры карцера), судки с маслом и уксусом и чьи-то деревянные калоши.
Когда я забраковал это помещение, он повел нас в другую комнату, где стоял обеденный стол человек на тридцать, а в камине из-под кучи золы выглядывал обгорелый листок школьной тетради.
Бросив взгляд на это пожарище и покачав головой, он принял от меня заказ и, поскольку я спросил всего-навсего "чаю для этой леди", пошел прочь в самом унылом расположении духа.
Я убежден, что атмосфера этой залы, в которой мешались крепкие запахи мясного навара и конюшни, могла хоть кого навести на мысль, что дилижансы приносят маловато дохода и предприимчивый хозяин распорядился постепенно переводить лошадей на супы для постояльцев.
И все же для меня эта комната была раем благодаря Эстелле.
Мне думалось, что с нею я мог бы быть счастлив здесь всю жизнь. (Заметьте, в то время я вовсе не был там счастлив, и хорошо это знал.)
- К кому вы едете в Ричмонд? - спросил я Эстеллу.
- Меня пригласила к себе, - сказала она, - и притом за большие деньги, одна леди, которая по своему положению может - или уверяет, что может, - вывозить меня в свет, знакомить, показывать мне разных людей и меня показывать людям.
- Вас, конечно, прельщает такая перемена, возможность блистать в обществе?
- Да, пожалуй.
Она ответила так равнодушно, что у меня невольно вырвалось:
- Вы говорите о себе, точно о ком-то другом.
- А откуда вам известно, как я говорю о других?
Нет, нет, - и Эстелла подарила меня пленительной улыбкой, - вы уж меня не учите, я говорю как умею.
Хорошо ли вам живется у мистера Покета?
- Мне у них очень приятно; во всяком случае... - я испугался, что чуть не упустил драгоценную возможность.
- Во всяком случае?.. - повторила Эстелла.
- Настолько приятно, насколько может быть там, где нет вас.
- Глупый вы мальчик, - сказала Эстелла невозмутимо. - Можно ли говорить такую чепуху?
Сколько я понимаю, ваш друг мистер Мэтью выгодно отличается от своих родственников?
- Еще бы.
Он никому не желает зла... - Пожалуйста, не добавляйте: "разве лишь себе самому", - таких я терпеть не могу.