Другими словами, я далеко не был уверен, что мне жилось бы легче, если бы у меня не было никаких надежд и только Эстелла владела бы всеми моими помыслами.
Вопрос о том, как отзывалось мое положение на других, был много проще, и я понимал, хотя, может быть, недостаточно ясно, что оно никому не идет на пользу и прежде всего не идет на пользу Герберту.
При его легком, покладистом характере мои расточительные привычки вовлекали его в расходы, каких он не мог себе позволить, вносили разлад в его простую жизнь и смущали его душевный покой ненужными тревогами и сожалениями.
Перед другими родственниками мистера Покета я не чувствовал никакой вины, хотя и толкнул их, сам того* не Зная, на все их низкие уловки и интриги: эта мелкая подлость была им свойственна, и, не будь меня, ее пробудил бы кто-нибудь другой.
Но с Гербертом дело обстояло иначе, и сердце у меня виновато сжималось при мысли, что я сослужил ему плохую службу, загромоздив его бедную квартирку всяким никчемным скарбом и предоставив в его распоряжение желтогрудого Мстителя.
Дальше - хуже. Чтобы окружить себя еще большей роскошью, я прибегнул к проверенному способу - стал делать долги.
Стоило мне начать, как моему примеру последовал и Герберт.
По приглашению Стартопа мы записались кандидатами в члены клуба, который именовался "Зяблики в Роще". Я до сих пор не знаю, с какой целью он был учрежден, если не для того, чтобы члены его могли два раза в месяц устраивать дорогостоящие обеды, после обеда затевать нескончаемые ссоры и давать возможность шести официантам напиваться до бесчувствия на черной лестнице.
Эти высокие общественные цели достигались всегда столь успешно, что мы с Гербертом именно в таком смысле и понимали первый традиционный тост клуба, который гласил:
"Джентльмены, выпьем за то, чтобы среди Зябликов в Роще вовеки царили такие же чувства дружбы и благоволения".
Зяблики напропалую сорили деньгами (гостиница, где мы обедали, находилась в Ковент-Гардене), и первым Зябликом, которого я увидел, когда удостоился чести вступить в Рощу, был Бентли Драмл, который в то время раскатывал по городу в собственном кабриолете, нанося серьезные увечья тротуарным тумбам.
Бывало, что его вытряхивало из экипажа головой вперед, через фартук; однажды он на моих глазах доставил себя таким способом к подъезду Рощи - как доставляют мешок с углем.
Впрочем, я немного забегаю вперед, ибо я еще не был Зябликом и, по священным законам клуба, не мог стать таковым, пока не достигну совершеннолетия.
В расчете на ожидавшее меня богатство я охотно взял бы расходы Герберта на себя; но Герберт был горд, и я не мог предложить ему такую вещь.
Поэтому затруднения обступали его со всех сторон, а он все продолжал осматриваться.
Мы часто засиживались допоздна в веселой компании, и я стал замечать, что за утренним завтраком Герберт осматривается довольно-таки уныло; что к полудню он осматривается уже немного бодрее; обедать садится совсем поникший; после обеда довольно ясно различает вдали очертания Капитала: примерно в полночь бывает близок к тому, чтобы оный Капитал сколотить; а часам к двум ночи снова впадает в такое уныние, что начинает толковать о покупке ружья и отъезде в Америку, вероятно имея в виду уговорить бизонов добыть ему богатство.
Половину недели я обычно проводил в Хэммерсмите, а живя в Хэммерсмите, частенько наведывался в Ричмонд, о чем речь пойдет особо.
Герберт тоже нередко бывал в Хэммерсмите, и во время этих наездов отцу его, нужно полагать, приходило иногда в голову, что давно ожидаемый его первенцем счастливый случай еще не представился.
Но в этом семействе, где все всегда летело кувырком, очевидно считали, что и Герберт рано или поздно взлетит без постороннего вмешательства.
А пока что мистер Покет все больше седел и все чаще пытался вытащить себя за волосы из своих неприятностей, а миссис Покет по-прежнему ставила свою скамеечку так, что все об нее спотыкались, читала свою книгу о титулах, теряла носовые платки, рассказывала нам о своем дедушке и воображала, что воспитывает детей, отправляя их спать, чуть только они попадались ей на глаза.
Поскольку я, чтобы расчистить себе путь для дальнейшего повествования, даю сейчас обзор целого периода моей жизни, я хочу для полноты картины описать обычаи и нравы, какие установились у нас в Подворье Барнарда.
Казалось, мы задались целью тратить как можно больше денег, причем весь Лондон, казалось, задался целью давать нам за них как можно меньше.
Мы всегда чувствовали себя в той или иной степени скверно и то же самое следует сказать о большинстве наших знакомых.
Мы словно сговорились считать, что жизнь наша проходит в беспрерывном веселье, втайне же сознавали обратное.
Сколько я могу судить, в этом смысле мы не представляли собой исключения из общего правила.
Каждое утро Герберт, словно впервые пускаясь на поиски приключений, шел в Сити осматриваться.
Я часто навещал его в темной каморке, где общество его составляли чернильница, вешалка, ящик с углем, моток бечевки, календарь, конторка и высокий табурет; и когда бы я ни зашел, он не делал ничего другого, а только осматривался.
Если бы все мы выполняли свои намерения так же добросовестно, как Герберт, мы, вероятно, жили бы в Республике Сплошной Добродетели.
Ему, бедняге, больше и нечего было делать, если не считать, что каждый день в определенный час он отправлялся к Ллойду * - должно быть, на предписанное служебным этикетом свидание со своим патроном.
Насколько я мог выяснить, его дела с Ллойдом тем и ограничивались, что он ходил туда - а потом возвращался обратно.
Когда он особенно остро сознавал, что положение его серьезно и счастливый случай насущно необходим, он шел на биржу в самое горячее время дня и вертелся там среди денежных заправил, в некоем мрачном подобии танца.
- Дело, видишь ли, в том, Гендель, - сказал мне как-то Герберт, вернувшись домой после одной из таких экспедиций, - что случай сам не приходит к человеку, а нужно его ловить. Вот я и ходил его ловить.
Не будь мы так привязаны друг к другу, мы наверняка ненавидели бы друг друга по утрам самой лютой ненавистью.
В этот час покаяния наша квартира казалась мне отвратительной, а от ливреи Мстителя меня прямо-таки бросало в дрожь, потому что ни в какое другое время суток я не сознавал столь ясно, как дорого она стоит и как мало от нее проку.
По мере того как мы все больше залезали в долги, утренний завтрак все больше превращался в пустую формальность; и однажды, получив рано утром извещение о грозящем мне судебном преследовании, "в некотором роде связанном", как написали бы в нашей провинциальной газете, "с ювелирными изделиями", я дошел до того, что в ответ на дерзкое предположение Мстителя, будто нам нужна свежая булка, схватил его за голубой воротник и задал ему такую трепку, от которой он взлетел в воздух, как обутый в сапоги купидон.
Через определенные промежутки времени - вернее, не определенные, а смотря по настроению - я сообщал Герберту, как бы делясь с ним великим открытием:
- Мой милый Герберт, дела наши из рук вон плохи.
- Мой милый Гендель, - простосердечно отвечал в таких случаях Герберт, - какое совпадение! Верь или нет, но я только что хотел сказать тебе то же самое.
- В таком случае, Герберт, - говорил я, - попробуем разобраться в наших финансах.
Назначая день и час для этих занятий, мы всегда испытывали величайшее удовлетворение.
Вот она, деловая хватка, думал я, вот как нужно бороться с превратностями судьбы, вот как нужно брать врага за горло!
И я знаю, что Герберт полностью разделял мои чувства.
Чтобы подкрепить свои силы и достойно справиться с трудной задачей, мы заказывали на обед что-нибудь из ряда вон выходящее и в придачу - бутылку чего-нибудь столь же экстраординарного.
После обеда на столе появлялся пучок перьев, полная до краев чернильница и внушительное количество бумаги - писчей и пропускной: в обильном запасе письменных принадлежностей было что-то чрезвычайно успокоительное.
Затем я брал лист бумаги и аккуратно выводил на нем заголовок:
"Реестр долгов Пипа", не забывая проставить дату и адрес - "Подворье Барнарда".
Герберт тоже брал лист бумаги и так же тщательно выводил на нем:
"Реестр долгов Герберта".
После этого каждый из нас обращался к лежащей перед ним растрепанной куче бумажек, брошенных в свое время в ящик, или стершихся до дыр от пребывания в карманах, или обгоревших, когда ими зажигали свечи, или неделями торчавших за зеркалом.
Скрип наших перьев чрезвычайно нас подбадривал, так что порою я уже переставал отличать эту высоконравственную деловую процедуру от самой уплаты долгов.