Мгновенно мисс Скиффинс перехватила ее с ловкостью и хладнокровием боксера, как и в первый раз сняла с себя этот Венерин пояс и положила на стол.
Если приравнять стол к стезе добродетели, то не будет ошибкой сказать, что в течение всего времени, пока Престарелый читал газету, рука Уэммика отклонялась от стези добродетели, а мисс Скиффинс возвращала ее обратно.
Наконец Престарелый задремал, убаюканный собственным чтением, и тут Уэммик предложил нашему вниманию небольшой котелок, стаканы и черную бутылку с фарфоровой пробкой, изображающей развеселого румяного монаха.
Это дало нам возможность подкрепиться горячим грогом, от которого не отказался и Престарелый, уже успевший опять проснуться.
Мешала грог мисс Скиффинс, и я заметил, что они с Уэммиком пили из одного стакана.
Я, разумеется, не стал предлагать мисс Скиффинс проводить ее домой, а счел за благо удалиться первым, - что и сделал, сердечно распростившись с Престарелым и искренне поблагодарив за приятно проведенный вечер.
Не прошло и недели, как Уэммик написал мне из Уолворта, что ему, кажется, удалось кое-что выяснить насчет того дела, которое мы с ним обсуждали как частные лица, и он хотел бы еще раз побеседовать со мной.
Я опять побывал у него в Уолворте, а потом побывал там еще и еще, и несколько раз мы встречались в Сити, но на Литл-Бритен не касались этого предмета ни единым словом.
Кончилось тем, что мы нашли честного молодого купца, или посредника по фрахтовым контрактам, который лишь недавно стал на ноги и нуждался в капитале и в толковом помощнике, а со временем, по получении определенной суммы, готов был взять этого помощника в компанию.
Мы с ним подписали некое секретное соглашение, предметом которого был Герберт, и я уплатил ему наличными половину моих пятисот фунтов, а также обязался внести еще определенную сумму, частью - в рассрочку, из моих доходов, частью - когда вступлю во владение капиталом.
Переговоры вел брат мисс Скиффинс.
Уэммик направлял их с начала до конца, но лично при них не присутствовал.
Все удалось сделать так ловко, что Герберту и в голову не пришло заподозрить мое участие в этом деле.
Я никогда не забуду, с каким сияющим лицом он явился однажды вечером домой и рассказал мне великую новость: он случайно познакомился с некиим Кларрикером (так звали молодого купца), и этот Кларрикер почему-то сразу проникся к нему симпатией, и кажется... кажется, вот он, наконец, долгожданный случай.
День ото дня, по мере того как надежды его крепли, а лицо светлело, он, вероятно, все более убеждался в моей преданности, потому что при виде его счастья слезы радости так и навертывались мне на глаза.
А когда все уладилось и Герберт в первый раз пошел работать в контору Кларрикера, а потом весь вечер без умолку проговорил со мной в полном упоении своей удачей, я, едва оставшись один, и в самом деле расплакался от мысли, что мои надежды хоть кому-то принесли какую-то пользу.
Теперь в памяти моей встает событие огромной важности, поворотная точка всей моей жизни.
Но до того, как рассказать об этом событии, и до того, как перейти ко всем переменам, которые оно за собой повлекло, я должен посвятить одну главу Эстелле, это не много, если вспомнить, как долго она владела моим сердцем.
ГЛАВА XXXVIII
Если когда-нибудь, после моей смерти, в старинном доме, выходящем на Ричмондский луг, заведется привидение, то наверняка этим привидением будет мой беспокойный дух.
Сколько дней и ночей напролет он витал в этом доме, когда там жила Эстелла!
Где бы я ни находился во плоти, дух мой упорно, неизменно, неудержимо летел к этому дому.
Миссис Брэндли, знатная леди, взявшая к себе Эстеллу, была вдовой и жила с единственной дочерью, девушкой на несколько лет старше Эстеллы.
Мать была моложава, а дочь старообразна; мать цвела как роза, а дочь пожелтела и увяла; мать увлекалась светской жизнью, а дочь - богословием.
Они, что называется, занимали видное положение в обществе, часто выезжали и принимали у себя многочисленных гостей.
С Эстеллой их, в сущности, ничто не роднило, но считалось, что они ей нужны, а она нужна им.
Миссис Брэндли была дружна с мисс Хэвишем до того, как та удалилась от света.
И в доме миссис Брэндли и за его стенами я терпел все пытки, какие только могла выдумать для меня Эстелла.
То, что она по старому знакомству держалась со мной проще - по отнюдь не более благосклонно, - чем с другими, еще больше растравляло мне душу.
Она пользовалась мною, чтобы дразнить своих поклонников, но увы! - самая простота наших отношений помогала ей выказывать пренебрежение к моей любви.
Будь я ее секретарем, лакеем, единокровным братом, бедным родственником, - будь я младшим братом ее жениха, - я и то не чувствовал бы, что, находясь так близко от нее, так, в сущности, далек от исполнения своих желаний.
Мне разрешалось называть ее по имени, как и она меня называла, но это лишь усугубляло мои страдания; и если, как я готов допустить, это сводило с ума других ее вздыхателей, то меня и подавно.
Поклонников у нее было без счета.
Правда, мои ревнивые глаза видели поклонника в любом мужчине, который к ней приближался; но и без этого их было слишком достаточно.
Я часто видел ее в Ричмонде, часто слышал о ней в Лондоне и катал ее и ее хозяек в лодке по реке. Пикники сменялись балами, поездки в оперу и в драму - концертами, вечерами, всевозможными развлечениями, во время которых я не отходил от нее и которые доставляли мне одни лишь горькие муки.
Я не знал с нею ни минуты счастья, а сам днем и ночью только о том и думал, каким счастьем было бы не расставаться с нею до гроба.
Все это время - а читатель увидит, что длилось оно, в тогдашнем моем представлении, очень долго, - Эстелла словно бы старалась мне внушить, что, поддерживая знакомство, мы только выполняем чьи-то распоряжения.
Но бывало и так, что она вдруг отбрасывала эту манеру, отбрасывала все свои капризы и как будто жалела меня.
- Ах, Пип, - сказала она однажды, когда у нее выдался такой вечер и мы сидели у окна в ричмондском доме. - Неужели вы никогда не научитесь остерегаться?
- Чего?
- Меня.
- Вы хотите сказать - остерегаться ваших чар, Эстелла?
- Хочу сказать!
Если вы не понимаете, что я хочу сказать, значит вы слепы.
Я бы ответил ей, что любовь вообще слепа, но, как всегда, меня удержала мысль, - тоже доставлявшая мне немало мучений. - что невеликодушно навязываться со своими чувствами, когда Эстелла все равно должна повиноваться воле мисс Хэвишем и знает это.
Я с ужасом думал, что это принуждение, уязвляя ее гордость, отталкивает ее от меня и вся душа ее возмущается против союза со мною.
- Во всяком случае. - сказал я, - сегодня у меня не было причин остерегаться; ведь вы сами написали мне, чтобы я приехал.
- Это верно, - сказала Эстелла с небрежной, холодной улыбкой, от которой у меня всегда падало сердце.
Она молча поглядела на сгущавшиеся за окном сумерки, потом продолжала:
- Мисс Хэвишем опять вызывает меня в Сатис-Хаус.