- Моя названая мать, - заговорила Эстелла, нисколько не меняя своей грациозной позы, не повышая голоса и не обнаруживая ни раскаяния, ни гнева. - Моя названая мать, я уже сказала, что всем обязана вам.
Все, что у меня есть, - ваше.
Все, что вы мне дали, я вам верну по первому вашему слову.
Кроме этого, у меня ничего нет.
Так не просите же у меня того, чего вы сами мне не давали, - никакая благодарность и чувство долга не могут сделать невозможного.
- Это я не давала ей любви! - воскликнула мисс Хэвишем, в исступлении поворачиваясь ко мне.
- Горячей любви, всегда отравленной ревностью, а когда я слышу от нее такие слова, то и жгучей болью!
Пусть, пусть назовет меня безумной!
- Мне ли называть вас безумной? - сказала Эстелла.
- Кто лучше меня знает, какие у вас ясные цели?
Кто лучше меня знает, какая у вас твердая память?!
Ведь это я, я сидела у этого очага, на скамеечке, которая и сейчас стоит подле вас, и слушала ваши уроки и смотрела вам в лицо, когда ваше лицо поражало меня и отпугивало!
- И все уже забыто! -простонала мисс Хэвишем.
- Забыто!
- Нет, не забыто, - возразила Эстелла. - Не забыто, а бережно хранится у меня в памяти.
Разве бывало когда-нибудь, чтобы я пошла против вашей указки?
Чтобы осталась глуха к вашим урокам?
Чтобы допустила сюда, - она коснулась рукою груди, - запрещенное вами чувство?
Будьте же ко мне справедливы.
- Так горда, так горда! - простонала мисс Хэвишем, обеими руками откидывая свои седые волосы.
- Кто учил меня быть гордой? - отозвалась Эстелла.
- Кто хвалил меня, когда я знала урок?
- Так бессердечна! - простонала мисс Хэвишем, сопровождая свои слова все тем же движением.
- Кто учил меня быть бессердечной? - отозвалась Эстелла.
- Кто хвалил меня, когда я знала урок?
- Но ты горда и бессердечна со мной!
- Мисс Хэвишем выкрикнула это слово, простирая к ней руки.
- Эстелла, Эстелла, Эстелла, ты горда и бессердечна со мной!
Эстелла взглянула на нее с каким-то спокойным удивлением, но не сдвинулась с места; через минуту она уже опять смотрела в огонь.
- Одного я не могу понять, - сказала она, помолчав и обращая взгляд на мисс Хэвишем, - почему вы ведете себя так неразумно, когда я приезжаю к вам после месяца разлуки.
Я не забыла ни вашего горя, ни причины его.
Я свято следовала вашим наставлениям.
Я ни разу не проявила слабости, в которой могла бы себя упрекнуть.
- Так, значит, отвечать мне любовью на любовь было бы слабостью? - воскликнула мисс Хэвишем.
- Впрочем, да, конечно, она назвала бы это слабостью.
- Мне кажется, - снова помолчав, задумчиво произнесла Эстелла, - я начинаю понимать, как это случилось.
Если бы вы взрастили свою приемную дочь в этих темных комнатах и скрыли от нее самое существование дневного света (при котором она никогда не видела вашего лица) и если бы после этого вам почему-нибудь захотелось, чтобы она сразу постигла, что такое дневной свет, а она бы не могла, - это вас разочаровало бы и рассердило?
Мисс Хэвишем не ответила, - она сжала руками виски и с тихим стоном раскачивалась в своем кресле.
- Или еще так, - продолжала Эстелла, - это будет яснее: если бы вы с младенческих лет внушали ей, что дневной свет существует, но создан ей на страх и на погибель и она должна бежать его, потому что он сгубил вас и может сгубить ее, и если бы после этого вам почему-нибудь захотелось, чтобы она приняла дневной свет как должное, а она бы не могла, - это вас разочаровало бы и рассердило?
Мисс Хэвишем слушала (или мне так казалось - лица ее я не видел), но опять ничего не ответила.
- Вот потому, - закончила Эстелла, - и нельзя от меня требовать невозможного.
Это не моя заслуга и не мой грех, такой меня сделали - такая я есть.
Не знаю, когда и как мисс Хэвишем очутилась на полу среди своих подвенечных лохмотьев.
Я воспользовался этой минутой и, знаком попросив Эстеллу пожалеть несчастную, вышел из комнаты - мне уже давно было здесь невмоготу.
Когда я обернулся в дверях, Эстелла все так же неподвижно стояла у огромного камина.
Седые волосы мисс Хэвишем рассыпались по полу, смешавшись со свадебным тряпьем, и смотреть на нее было противно и жалко.
С тяжелым сердцем я вышел из дома и больше часа бродил при свете звезд во дворе, вокруг пивоварни и по запущенным дорожкам сада.
Когда я наконец собрался с духом, чтобы вернуться в комнату, Эстелла, сидя у ног мисс Хэвишем, зашивала одно из тех старых платьев, что уже почти распались на части, - впоследствии я нередко вспоминал их, глядя на выцветшие обрывки хоругвей, которыми увешаны стены соборов.
Позже мы с Эстеллой поиграли, как бывало, в карты, - только теперь мы играли искусно, в модные французские игры, - и так скоротали вечер, и я ушел спать.
Мне приготовили постель во флигеле.