- Оно и понятно.
- Но очень некстати: мне еще нужно сегодня написать письмо в Сатис-Хаус.
- Доложить о последней победе?
Ах, нестоящая это победа, Эстелла!
- Что вы хотите сказать?
Я ничего такого не заметила.
- Эстелла, - сказал я, - вы только посмотрите на этого человека вон там, в углу, который все время глядит на нас.
- Зачем мне смотреть на него? - возразила Эстелла, поворачиваясь ко мне.
- Разве этот человек вон там, в углу, как вам угодно было выразиться, чем-нибудь интересен?
- Это самое и я хотел у вас спросить, - сказал я.
- Ведь он кружил около вас весь вечер.
- Около горящей свечи кружат и бабочки и всякие противные букашки, - сказала Эстелла, бросив взгляд в его сторону.
- Может ли свеча этому помешать?
- Нет, - ответил я, - но Эстелла ведь может?
Она помолчала с минуту, потом засмеялась. - Не знаю, право.
Пожалуй, что может.
Думайте как хотите.
- Но, Эстелла, выслушайте меня.
Я глубоко страдаю оттого, что вы поощряете такого презренного человека, как Драмл.
Вы же знаете, что все решительно его презирают.
- Ну и что же?
- Вы знаете, что внутренне он так же мало привлекателен, как и внешне.
Неинтересный, вздорный, угрюмый, глупый человек.
- Ну и что же?
- Вы знаете, что ему нечем похвастаться, кроме как богатством да какими-то слабоумными предками; ведь знаете, да?
- Ну и что же? - сказала она еще раз, и с каждым разом ее чудесные глаза раскрывались все шире.
Чтобы как-нибудь перешагнуть через это ее словечко, я подхватил его и с жаром повторил:
- Ну и что же?
А то, что я от этого страдаю.
Если бы я мог поверить, что она поощряет Драмла с тайной целью причинить страдания мне - мне! - на душе у меня сразу бы полегчало; но она как всегда просто забывала о моем существовании, так что об этом не могло быть и речи.
- Пип, - сказала Эстелла, окинув взглядом комнату, - не болтайте глупостей о том, как это действует на вас.
Может быть, это действует на других, может быть мне того и нужно.
Не стоит это обсуждать.
- Нет, стоит, - возразил я, - потому что я не вынесу, если люди станут говорить: "Она растрачивает свою красоту и обаяние на этого болвана, самого недостойного из всех".
- Я вполне могу это вынести, - сказала Эстелла.
- Ах, Эстелла, не будьте такой гордой, такой непреклонной!
- Теперь вы называете меня гордой и непреклонной, - сказала Эстелла, разводя руками, - а только что укоряли в том, что я снизошла до болвана.
- Ну, уж это вы не можете отрицать, - не выдержал я, - ведь только сегодня, у меня на глазах, вы дарили его такими взглядами и улыбками, какими никогда не дарили... меня.
- Неужели же вам хотелось бы, - сказала Эстелла, вдруг обратив на меня серьезный и пристальный, если не гневный взгляд, - чтобы я ловила и обманывала вас?
- Значит, вы ловите и обманываете его, Эстелла?
- Да, его и многих других - всех, кроме вас.
Вот идет миссис Брэндли.
Больше я ничего не скажу.
А теперь, после того как я посвятил эту одну главу предмету, так давно владевшему моим сердцем и наполнявшему его все новой болью, ничто не мешает мне перейти к событию, которое подготовлялось с еще более давних пор, к событию, которое стало неизбежным уже в то время, когда я и не знал, что на свете существует Эстелла, а ее детский ум едва начинал поддаваться пагубному влиянию мисс Хэвишем.
В одной восточной сказке тяжелую каменную плиту, которая должна была в час торжества упасть на ложе владыки, долго, долго высекали в каменоломне; длинный туннель для веревки, которая должна была удерживать плиту на месте, долго, долго прорубали в скале, плиту долго поднимали и вделывали в крышу, веревку закрепили и через мяогомильный туннель долго тянули к большому железному кольцу.
Когда после бесконечных трудов все было готово и нужный час настал, султана подняли среди ночи, в руки ему вложили острый топор, который должен был отделить веревку от большого железного кольца; он взмахнул топором, разрубил веревку, и потолок обвалился.
Так было и со мной: все, что должно было свершиться заранее, и далеко от меня и близко, свершилось; и вот, мгновенный взмах топора - и крыша моей твердыни, рухнув, погребла меня под обломками.
ГЛАВА XXXIX
Мне исполнилось двадцать три года, и прошла неделя со дня моего рожденья, а я так и не слышал больше ни одного слова, которое могло бы пролить свет на мои надежды.
Мы уже год с лишним как съехали из Подворья Барнарда и теперь жили в Тэмпле, в Гарден-Корте, у самой реки.