С некоторого времени мои занятия с мистером Попетом прекратились, но отношения наши оставались самыми дружескими.
При всей моей неспособности заняться чем-нибудь определенным, - а мне хочется думать, что она объяснялась беспокойством и полной неосведомленностью относительно моего положения и средств к существованию, - я любил читать и неизменно читал по нескольку часов в день.
Дела Герберта понемногу шли на лад, у меня же все обстояло так, как я описал в предыдущей главе.
Накануне Герберт уехал по делам в Марсель.
Я был один и тоскливо ощущал свое одиночество.
Не находя себе места от тревоги, устав без конца ждать, что завтра или через неделю что-то прояснится, и без конца обманываться в своих ожиданиях, я сильно скучал по веселому лицу и бодрой отзывчивости моего друга.
Погода стояла ужасная: бури и дождь, бури и дождь, и грязь, грязь, грязь по щиколотку на всех улицах...
День за днем с востока наплывала на Лондон огромная тяжелая пелена, словно там, на востоке, скопилось ветра и туч на целую вечность.
Ветер дул так яростно, что в городе с высоких зданий срывало железные крыши; в деревне с корнем выдирало из земли деревья, уносило крылья ветряных мельниц; а с побережья приходили невеселые вести о кораблекрушениях и жертвах.
Неистовые порывы ветра перемежались с ливнями, и минувший день, конец которого я решил просидеть за книгой, был самым ненастным из всех.
Многое с тех пор изменилось в этой части Тэмпла, - теперь она уже не так пустынна и не так обнажена со стороны реки.
Мы жили на верхнем этаже крайнего дома, и в тот вечер, о котором я пишу, ветер, налетая с реки. сотрясал его до основания, подобно пушечным выстрелам или морскому прибою.
Когда ветром швыряло в оконные стекла струи дождя и я, взглядывая на них, видел, как трясутся рамы, мне казалось, что я сижу на маяке, среди бушующего моря.
Временами дым из камина врывался в комнату, словно не решаясь выйти на улицу в такую ночь, а когда я отворил дверь и заглянул в пролет лестницы, на площадках задуло фонари; когда же я, заслонив лицо руками, прильнул к черному стеклу окна (даже приоткрыть окно при таком дожде и ветре нечего было и думать), то увидел, что и во дворе все фонари задуло, что на мостах и на берегу они судорожно мигают, а искры от разведенных на баржах костров летят по ветру, как докрасна раскаленные брызги дождя.
Я положил часы перед собой на стол с тем, чтобы читать до одиннадцати.
Не успел я закрыть книгу, как часы на соборе св. Павла и на множестве церквей в Сити - одни забегая вперед, другие в лад, третьи с запозданием - стали отбивать время.
Шум ветра диковинно искажал их бой, и, пока я прислушивался, думая о том, как ветер хватает и рвет эти звуки, на лестнице раздались шаги.
Почему я вздрогнул и, холодея от ужаса, подумал о моей умершей сестре, не имеет значения.
Минута безотчетного страха миновала, я снова прислушался и услышал, как шаги, поднимаясь, неуверенно нащупывают ступени.
Тут я вспомнил, что фонари на лестнице не горят, и, взяв лампу со стола, вышел на площадку.
Свет моей лампы, видимо, заметили, потому что все стихло.
- Есть кто-нибудь внизу? - крикнул я, перегнувшись через перила.
- Есть, - ответил голос из темного колодца.
- Какой этаж вам нужно?
- Верхний.
Мистер Пип.
- Это я. Что-нибудь случилось?
- Ничего не случилось. - сказал голос.
И шаги стали подниматься выше.
Я держал лампу над пролетом лестницы, и свет ее наконец упал на человека.
Лампа была с абажуром, удобная для чтения, но она давала лишь очень небольшой круг света, так что человек оказался в нем всего на мгновение.
За это мгновение я успел увидеть лицо, совершенно мне незнакомое, и обращенный кверху взгляд, в котором читалась непонятная радость и умиление от встречи со мной.
Передвигая лампу по мере того как человек поднимался, я разглядел, что одежда на нем добротная, но грубая - под стать путешественнику с морского корабля.
Что у него длинные седые волосы.
Что от роду ему лет шестьдесят.
Что это мускулистый мужчина, еще очень крепкий, с загорелым, обветренным лицом.
Но вот он одолел последние две ступеньки, лампа уже освещала нас обоих, и я остолбенел от изумления, увидев, что он протягивает мне руки.
- Простите, по какому вы делу? - спросил я его.
- По какому делу? - переспросил он, останавливаясь.
- Ага.
Да.
С вашего разрешения, я изложу мое дело.
- Хотите зайти в комнату?
- Да, - ответил он.
- Я хочу зайти в комнату, мистер.
Вопрос мой был задан не слишком приветливо, потому что меня сердило выражение счастливой уверенности, не сходившее с его лица.
Оно сердило меня, ибо он, казалось, ждал отклика с моей стороны.
Все же я провел его в комнату и, поставив лампу на стол, сколько мог вежливо попросил объяснить, что ему нужно.
Он огляделся по сторонам с очень странным видом, явно дивясь и одобряя, но так, словно он сам причастен ко всему, чем любуется, - потом снял толстый дорожный плащ и шляпу.
Теперь я увидел, что голова у него морщинистая и плешивая, а длинные седые волосы растут только по бокам.