Но ничего такого, что объяснило бы его появление, я не увидел.
Напротив, в следующую минуту он опять протянул мне обе руки.
- Что это значит? - спросил я, начиная подозревать, что имею дело с помешанным.
Он отвел от меня глаза и медленно потер голову правой рукой.
- Нелегко это перенести человеку, - сказал он низким, хриплым голосом, - когда столько времени ждал, да столько миль проехал; но ты здесь не виноват - здесь ни ты, ни я не виноваты.
Минут через пять я все скажу.
Подожди, пожалуйста, минут пять.
Он опустился в кресло у огня и прикрыл лицо большими, темными, жилистыми руками.
Я внимательно посмотрел на него и слегка отодвинулся; но я его не узнал.
- Тут поблизости никого нет, а? - спросил он, оглядываясь через плечо.
- Почему это интересует вас, чужого человека, явившегося ко мне в такой поздний час?
- А ты, оказывается, бедовый! - ответил он, покачивая головой так ласково, что я окончательно растерялся и обозлился.
- Это хорошо, что ты вырос такой бедовый!
Только ты лучше меня не трогай, не то после пожалеешь.
Я уже оставил намерение, которое он успел угадать, потому что теперь я знал, кто это!
Ни одной его черты в отдельности я еще не мог припомнить, но я знал, кто это!
Если бы ветер и дождь развеяли годы, отделявшие меня от прошлого, смели все предметы, заслонившие прошлое, и унесли нас на кладбище, где мы впервые встретились при столь непохожих обстоятельствах, я и то не признал бы моего каторжника с такой уверенностью, как сейчас, когда он сидел у моего камина.
Ему не было нужды доставать из кармана подпилок; не было нужды снимать с шеи платок и повязывать им голову; не было нужды обхватывать себя руками и, пожимаясь, словно от холода, прохаживаться по комнате, выжидательно поглядывая на меня.
Я узнал его раньше, чем он прибегнул к этим подсказкам, хотя еще за минуту мне казалось, что я даже отдаленно не подозреваю, кто он такой.
Он вернулся к столу и опять протянул мне обе руки.
Не зная, что делать - от изумления голова у меня шла кругом, - я неохотно подал ему свои.
Он крепко сжал их, поднес к губам, поцеловал и не сразу выпустил.
- Ты поступил благородно, мой мальчик, - сказал он.
- Молодчина, Пип!
Я этого не забыл!
Поняв по его изменившемуся выражению, что он собирается меня обнять, я уперся рукой ему в грудь и отстранил его.
- Нет, - сказал я.
- Не надо!
Если вы благодарны мне за то, что я сделал, когда был ребенком, я надеюсь, что в доказательство своей благодарности вы постарались исправиться.
Если вы пришли сюда благодарить меня, так не стоило трудиться.
Не знаю, как вам удалось меня разыскать, но вами, очевидно, руководило хорошее чувство, и я не хочу вас отталкивать; только вы, разумеется, должны понять, что я...
Столько необъяснимого было в его пристальном взгляде, что слова замерли у меня на губах.
- Ты сказал, - заметил он, после того как мы некоторое время молча смотрели друг на друга, - что я, разумеется, должен понять.
Что же именно я, разумеется, должен понять?
- Что теперь, когда все так изменилось, я отнюдь не стремлюсь возобновить наше давнишнее случайное знакомство.
Мне приятно думать, что вы раскаялись и стали другим человеком.
Мне приятно выразить вам это.
- Мне приятно, что вы пришли поблагодарить меня, раз я, по вашему мнению, заслуживаю благодарности.
Но, однако ж, дороги у нас с вами разные.
Вы промокли, и вид у вас утомленный.
Хотите выпить чего-нибудь перед тем, как уйти?
Он уже снова набросил платок себе на шею и стоял, покусывая его конец и не сводя с меня настороженного взгляда.
- Пожалуй, - ответил он, все не сводя с меня взгляда и не выпуская платка изо рта. - Пожалуй, да, спасибо, я выпью перед тем как уйти.
На столике у стены стоял поднос с бутылками и стаканами.
Я принес его к камину и спросил моего гостя, что он будет пить.
Он молча, почти не глядя, указал на одну из бутылок, и я стал готовить грог.
При этом я старался, чтобы рука у меня не дрожала, но оттого, что он все время смотрел на меня, откинувшись в кресле и сжимая в зубах длинный, измятый конец шейного платка, о котором он, как видно, совсем забыл, - совладать с рукой мне было очень трудно.
Когда я наконец протянул ему стакан, меня поразило, что глаза у него полны слез.
До сих пор я даже не присаживался, чтобы показать, что жажду поскорее закрыть за ним дверь.
Но при виде его смягчившегося лица я смягчился, и мне стало совестно.