Да очень просто: из Портсмута я написал одному человеку в Лондон и узнал твой адрес.
Как этого человека зовут?
Да Уэммик!
Под страхом смерти я и то не мог бы вымолвить ни слова.
Я стоял, одной рукой опираясь на спинку стула, а другую прижав к груди, которая, казалось, вот-вот разорвется, - стоял, растерянно уставившись на него, а потом судорожно вцепился в стул, потому что комната поплыла и закружилась.
Он подхватил меня, усадил на диван, прислонил к подушкам и опустился передо мной на одно колено, так, что его лицо, теперь отчетливо всплывшее в моей памяти и наводившее на меня ужас, оказалось совсем близко к моему.
- Да, Пип, милый мой мальчик, это я сделал из тебя джентльмена!
Я, и никто другой!
Еще тогда я поклялся, что как заработаю гинею - ты эту гинею получишь.
А позднее поклялся, что как наживусь да разбогатею - разбогатеешь и ты.
Мне солоно приходилось - я не жаловался, лишь бы тебе жилось сладко. Работал не покладая рук, лишь бы тебе не работать.
Ну и что же, милый мальчик?
Думаешь, я для того это говорю, чтобы ты ко мне благодарность чувствовал?
Ничуть.
А для того я это говорю, чтобы ты знал: загнанный, шелудивый пес, которому ты жизнь сохранил, так возвысился, что из деревенского мальчишки сделал джентльмена, и этот джентльмен - ты, Пип!
Отвращение, которое я испытывал к этому человеку, ужас, который он мне внушал, гадливость, которую вызывало во мне его присутствие, не были бы сильнее, если бы я видел перед собой самое страшное чудовище.
- Слушай меня, Пип.
Я тебе все равно что родной отец.
Ты мой сын, ты мне дороже всякого сына.
Я деньги копил - все для тебя.
Когда меня нарядили на дальние пастбища стеречь овец и лица-то вокруг меня были только овечьи, так что я и забыл, какое человеческое лицо бывает, - я и тогда тебя видел.
Сидишь, бывало, в сторожке, обедаешь либо ужинаешь и вдруг уронишь нож - вот, мол, мой мальчик смотрит на меня, как я ем и пью.
Я тебя там сколько раз видел так же ясно, как на тех гнилых болотах, и всякий раз говорил:
"Разрази меня бог", - и из сторожки выходил, чтобы под открытым небом это сказать: "Вот кончится мой срок, да наживу я денег, сделаю из мальчика джентльмена".
И сделал.
Ты только посмотри на себя, мой мальчик!
Посмотри на свои хоромы - такими и лорд не погнушается.
Да что там лорд!
Ты с твоими деньгами всякого лорда за пояс заткнешь!
Упиваясь своим торжеством и к тому же помня, что я был близок к обмороку, он не обращал внимания на то, как я воспринимаю его слова.
Лишь в этом и была для меня капля утешения.
- Ты только взгляни, - продолжал он, доставая у меня из кармана часы и поворачивая перстень на моем пальце камнем к себе, хотя я весь сжался от его прикосновения, как при виде змеи, - золотые часы, да какие прекрасные: это ли не к лицу джентльмену!
А тут - бриллиант, весь обсыпанный рубинами: это ли не к лицу джентльмену!
Взгляни на свое белье - тонкое да нарядное.
Взгляни на свою одежду - лучшей не сыскать!
А книги! - Он обвел глазами комнату. - Вон их сколько на полках, сотни!
И ведь ты их читаешь?
Знаю, знаю, когда я пришел, ты как раз их читал.
Ха-ха-ха!
Ты и мне их почитаешь, мой мальчик!
А если они на иностранных языках и я ни слова не пойму, - все равно, я еще больше буду тобой гордиться.
Он снова поднес мои руки к губам, и у меня мороз пробежал по коже.
- Ты не утруждай себя, Пип, не разговаривай, - сказал он, после того как опять провел рукавом по глазам и по лбу, а в горле у него что-то булькнуло - я хорошо помнил этот звук! - и стал мне еще отвратительнее тем, что говорил так серьезно. - Самое лучшее тебе помолчать, мой мальчик.
Ты ведь не ждал этого годами, как я; не готовился задолго, как я.
Но неужто ты ни разу не подумал, что это я все сделал?
- Нет, нет, нет, - отвечал я.
- Ни разу!
- Вот видишь, а это я, и никто другой.
И ни одна живая душа про то не знала, кроме меня и мистера Джеггерса.
- И больше никого не было? - спросил я.