- Нет, - сказал он, удивленно вскинув глазами, - кому же еще быть?
Ох, мальчик ты мой, какой же ты стал красивый!
Ну, а карие глазки тоже есть?
Есть где-нибудь карие глазки, по которым ты вздыхаешь?
Ах, Эстелла, Эстелла!
- Они достанутся тебе, мой мальчик, чего бы это ни стоило.
Я не говорю, такой джентльмен, как ты, да еще образованный, и сам может за себя постоять; ну а с деньгами оно легче!
Давай я тебе доскажу, что начал, мой мальчик.
С этой вот сторожки, где я овец стерег, у меня завелись деньги (мне их хозяин-скотовод оставил, когда умирал, он был из таких же, как я), потом кончился мой срок, и начал я помаленьку кое-что делать от себя.
За что бы я ни брался, все про тебя думал.
Возьмешься, бывало, за что-нибудь новое и скажешь: "Будь я трижды проклят, если это не для мальчика!"
И мне во всем везло на удивление.
Я уже говорил тебе, обо мне там слава идет.
Те самые деньги, что мне хозяин оставил, и те, что я в первые годы заработал, я и отослал в Англию мистеру Джеггерсу - все для тебя, это он тогда по моему письму за тобой приехал.
Ах, если бы он не приезжал!
Если б оставил меня в кузнице - пусть не вполне довольным своей судьбой, но насколько же более счастливым!
- И это было мне наградой, мой мальчик, - знать про себя, что я ращу джентльмена.
Пусть я ходил пешком, а колонисты разъезжали на чистокровных лошадях, обдавая меня пылью; я что думал?
А вот что:
"Я ращу джентльмена почище, чем вы все вместе взятые!"
Когда они говорили друг дружке:
"Везти-то ему везет, а только он еще недавно был каторжником и сейчас невежда, грубый человек", я что думал?
А вот что:
"Ладно, пусть я не джентльмен и неученый, зато у меня свой джентльмен есть.
У вас есть земли да стада; а есть ли у кого-нибудь из вас настоящий лондонский джентльмен?"
Этим я себя все время поддерживал.
И все время помнил, что когда-нибудь обязательно приеду, и увижу моего мальчика, и откроюсь ему как самому родному человеку.
Он положил руку мне на плечо.
Я содрогнулся при мысли, что рука эта, возможно, запятнана кровью,
- Мне не легко было уехать из тех краев, Пип, и не безопасно.
Но я своего добивался, и чем труднее оно было, тем сильнее я добивался, потому что я все обдумал и крепко все решил, И вот наконец я здесь.
Милый мой мальчик, я здесь!
Я пробовал собраться с мыслями, но голова у меня не работала.
Мне все время казалось, что я слушаю не столько этого человека, сколько шум дождя и ветра; даже сейчас я не мог отделить его голос от этих голосов, хотя они продолжали звучать, когда он умолк.
- Где ты меня устроишь? - спросил он через некоторое время.
- Надо меня где-нибудь устроить, мой мальчик.
- Ночевать? - спросил я.
- Да.
И высплюсь же я сегодня, - ты подумай, сколько месяцев меня носило да швыряло по морям!
- Моего друга, с которым я живу, сейчас нет в городе, - сказал я, вставая с дивана, - ложитесь в его комнате.
- Он и завтра не вернется?
- Нет, - несмотря на все мои старания, я говорил как во сне, - и завтра не вернется.
- Потому что, видишь ли, милый мальчик, - сказал он, понизив голос и внушительно уперев свой длинный палец мне в грудь, - необходимо соблюдать осторожности.
- Я не понимаю.
Осторожность?
- Ну да. Не то, клянусь богом, смерть!
- Почему смерть?
- Меня выслали-то пожизненно.
Для меня возвращение - смерть.
Больно много народу возвращалось за последнее время, и мне, если поймают, не миновать виселицы.