Слышь, Пип, я недостойные слова сказал, недостойные.
Ты уж прости меня, мой мальчик.
Столько мрачного комизма было в этой речи, что я невесело рассмеялся и сказал:
- Простил, простил.
Бросьте вы, бога ради, твердить все одно и то же!
- Нет, Пип, погоди, - не унимался он, - я не для того такую даль ехал, чтобы себя недостойным показать.
А теперь, мой мальчик, продолжай.
О чем бишь ты начал?..
- Как уберечь вас от опасности, которой вы себя подвергли?
- Да не так уж велика опасность.
Если только на меня не донесут, опасности, можно сказать, никакой и нет.
А кто на меня донесет? Разве что ты, либо Джеггерс, либо Уэммик.
- А если вас случайно узнают на улице?
- Да словно бы и некому, - сказал он.
- В газеты я не собираюсь давать объявление, что вот, мол, А. М. воротился из Ботани-Бэй; и лет, слава богу, немало прошло, и корысти в этом никому нет.
Но я тебе так скажу, Пит: будь опасность в сто раз больше, я бы все равно приехал поглядеть на тебя.
- И сколько вы здесь пробудете?
- Сколько пробуду? - переспросил он, удивленно взглянув на меня, и даже вынул изо рта свою черную трубку.
- А я туда не вернусь.
Я больше отсюда не уеду.
- Где же вам жить? - спросил я.
- Что мне с вами делать?
Где вы будете в безопасности?
- Не тревожься, мой мальчик, - отвечал он. - За деньги можно и парик купить, и пудры, и очки, и любую одежду - к примеру, панталоны с чулками, да мало ли еще что.
Так и до меня люди скрывались, и я так могу не хуже других.
А где жить, это ты, мой мальчик, сам мне присоветуй.
- Сейчас вы говорите об этом легко, - сказал я, - но вчера, видно, не шутили, когда клялись, что это смерть.
- И сегодня клянусь, что смерть, - сказал он и опять сунул трубку в рот. - Если поймают, так вздернут при всем честном народе, на улице, неподалеку отсюда, и очень важно, чтобы ты это как следует понял.
Но раз уж дело сделано, о чем толковать?
Я здесь.
Вернуться туда мне теперь не лучше, чем здесь остаться, даже хуже.
Приехал я к тебе по своей воле, сколько лет об этом мечтал.
Пусть оно опасно, но я-то старый воробей, из каких только силков не уходил, с тех пор как оперился, и не боюсь сесть на огородное пугало.
Если в нем спрятана смерть, значит так и надо, пускай выйдет, покажется, тогда я в нее поверю, - тогда, но не раньше.
А теперь дай я еще полюбуюсь на своего джентльмена.
Он опять взял меня за обе руки и, попыхивая трубкой, восхищенно оглядел с головы до ног как свою собственность.
Я тем временем пришел к заключению, что лучше всего будет найти ему поблизости какую-нибудь тихую комнату, куда он мог бы въехать через два-три дня, когда вернется Герберт.
Для меня было совершенно очевидно, что я должен посвятить Герберта в нашу тайну, не говоря уже о том, какое огромное облегчение это мне сулило.
Но для мистера Провиса (так я решил его называть) это было отнюдь не столь очевидно. Он заявил, что даст на это согласие лишь после того, как увидит Герберта и составит себе о нем благоприятное мнение.
- Да и тогда, мой мальчик, - сказал он, вытаскивая из кармана маленькую засаленную черную библию с застежками, - мы приведем его к присяге.
Я не могу сказать с уверенностью, что мой грозный благодетель возил с собой по свету эту черную книжку с единственной целью - в особо важных случаях заставлять людей клясться на ней, но я никогда не видел, чтобы он находил ей иное применение.
Самая книжка была, скорее всего, украдена в каком-нибудь суде, и возможно, что, памятуя об этом, а также исходя из собственного опыта, он полагался на нее как на некое могущественное юридическое заклинание или талисман.
Сейчас, когда он извлек ее на свет, я вспомнил, как давным-давно на кладбище он связал меня страшной клятвой и как накануне рассказывал, что в тех далеких глухих краях сопровождал клятвой всякое свое решение.
Так как на нем был дешевый матросский костюм, невольно наводивший на мысль, что у него припасен для продажи попугай или сигары, я счел за благо тут же обсудить, как ему лучше всего одеться.
Сам он почему-то свято верил, что "панталоны с чулками" могут сотворить чудеса, и в общих чертах уже придумал себе одеяние, которое превратило бы его в нечто среднее между настоятелем собора и зубным врачом.
Мне стоило больших трудов убедить его, что лучше ему принять обличье зажиточного фермера; мы также уговорились, что он подстрижет волосы покороче и слегка их припудрит.
И наконец - поскольку служанка и ее племянница еще не видели его - было решено, что он не станет показываться им на глаза, пока все эти перемены в его внешности не будут произведены.
Казалось бы, условиться об этих мерах предосторожности было не так уж сложно; но я пребывал в такой растерянности, чтобы не сказать умопомрачении, что это заняло много времени, и я только в третьем часу дня вышел на улицу, чтобы сделать все необходимое.
Провиса я запер в квартире, наказав ни под каким видом никому не отворять дверь.
Я знал, что на Эссекс-стрит, в двух шагах от моего дома, имеется весьма почтенный пансион, выходящий задними окнами на Тэмпл; туда я и отправился прежде всего, и мне посчастливилось получить номер на третьем этаже для моего дяди мистера Провиса.