- Да, от Провиса, - отвечал я.
- До свидания, Пип, - сказал мистер Джеггерс, протягивая мне руку. - Рад был повидать вас.
Когда будете писать Мэгвичу в Новый Южный Уэльс или передавать ему что-нибудь через Провиса, не откажите упомянуть, что подробный отчет по нашему многолетнему делу, а также оправдательные документы будут переданы вам имеете с оставшимися суммами: кое-какие суммы еще остались.
До свидания, Пип!
Он пожал мне руку и в упор смотрел на меня, пока я не вышел из комнаты.
В дверях я обернулся: он все так же в упор смотрел на меня, а отвратительные слепки точно старались разомкнуть веки и восхищенно выдавить из своих распухших глоток:
"Удивительный человек!"
Уэммика в конторе не было, да и будь он на своем месте, он ничем не мог бы мне помочь.
Я сразу вернулся в Тэмпл, где грозный Провис, поджидая меня, спокойно потягивал грог и курил "негритянский лист".
На следующий день мне прислали на дом мои покупки, и он стал переодеваться.
Но, к моему величайшему огорчению, все, что бы он ни надел, шло ему меньше, чем его матросское платье.
Словно что-то в нем сводило на нет всякую попытку переиначить его.
Чем больше я его наряжал, чем лучше я ею наряжал, тем яснее видел фигуру беглого на болоте.
Разумеется, при моем тревожном состоянии духа такое впечатление отчасти объяснялось тем, что передо мной все отчетливее возникало его тогдашнее лицо и повадка; но мне уже чудилось, что он волочит одну ногу, словно на ней все еще болтается тяжелая цепь, и что каждая черточка в нем, каждое движение выдает каторжника.
У него еще сохранились дикарские привычки одинокой жизни на пастбищах, и никакая одежда не могла их смягчить; а к этому присоединялась память о последующей унизительной жизни клейменого среди колонистов и сознание, что он снова должен скрываться от закона.
В том, как он сидел и стоял, и пил и ел, как задумывался порой, угрюмо ссутулившись, как доставал свой нож с роговой рукояткой и обтирал его о штаны, прежде чем нарезать пищу, как брал со стола легкую чашку или стакан, точно поднимал большую, нескладную кружку, как отхватывал кусок хлеба и аккуратно собирал им с тарелки всю подливку до последней капли, точно зная, что больше не получит, а потом вытирал о хлеб пальцы и отправлял его в рот, - во всем этом и в тысяче других повседневных мелочей яснее ясного обнаруживался Острожник, Кандальник, Арестант.
Ему очень хотелось напудрить волосы, и я дал на это свое согласие, когда он отказался от панталон с чулками.
Но пудра выглядела на нем так, как выглядели бы, вероятно, румяна на лице покойника: благодаря этой жалкой уловке то, что было важнее всего скрыть, с ужасающей ясностью проступило наружу и словно засверкало вокруг его макушки.
Мы тут же отменили эту затею, и он только подстриг свои седые космы.
Не могу выразить, как меня угнетала страшная тайна, окружавшая этого человека.
Когда по вечерам он засыпал в кресле, вцепившись узловатыми руками в подлокотники и уронив на грудь плешивую голову, изборожденную глубокими морщинами, я сидел и смотрел на него, гадая, что за грех у него на душе, и приписывал ему по очереди все преступления, какие только бывают на свете, пока мною не овладевало страстное желание вскочить и бежать куда глаза глядят.
Час от часу мое отвращение к нему росло, и возможно даже, что я бы не вытерпел этой муки и действительно сбежал, несмотря на все, что он для меня сделал и какой опасности себя подверг, если бы меня не удерживала мысль о скором возвращении Герберта.
Однажды, впрочем, я все же вскочил среди ночи и стал натягивать самую свою скверную одежду с безумным намерением бросить его, а заодно и все мое имущество и, поступив в солдаты, уехать в Индию.
Даже лицом к лицу с призраком мне не было бы страшнее в моей уединенной квартире под самой крышей длинными вечерами и ночами, в непрестанном шуме ветра и дождя.
Призрак нельзя было бы арестовать и повесить по моей вине, а с Провисом я каждую минуту опасался такой возможности, и это окончательно лишало меня присутствия духа.
Если он не спал и не раскладывал какой-то сложнейший, одному ему известный пасьянс, для чего пользовался собственной, невероятно истрепанной колодой карт, и всякий раз, как пасьянс сходился, делал на столе отметку своим ножом, - если, повторяю, он не был занят ни тем, ни другим, то просил меня почитать ему вслух: "По-иностранному, мой мальчик!"
Пока я читал, он стоял у огня и, хотя не понимал ни слова, по-хозяйски оглядывал меня, а между пальцами руки, которой я заслонялся от света, мне было видно, как он жестами приглашает столы и стулья воздать должное моему таланту.
Молодой ученый, оказавшись во власти чудовища, которое он создал в своей гордыне *, был не более несчастен, чем я, оказавшись во власти человека, который создал меня и к которому я испытывал тем сильнейшее отвращение, чем больше он проявлял ко мне восхищения и любви.
Я чувствую, что пишу так, словно это длилось по крайней мере год.
Это длилось дней пять.
Все время поджидая Герберта, я не отлучался из дому и только с наступлением темноты выходил с Провисом немного подышать воздухом.
Наконец однажды вечером, когда я, совсем измученный, задремал после обеда, - по ночам тяжелые кошмары не давали мне отдохнуть, - меня разбудили долгожданные шаги на лестнице.
Провис, который тоже спал, вскочил при звуке отодвинутого мною стула, и в то же мгновение в руке у него сверкнул нож.
- Тихо!
Это Герберт! - сказал я; и Герберт влетел в комнату, внося с собой свежесть всех дорог Франции.
- Гендель, дорогой мой, ну здравствуй, здравствуй и еще раз здравствуй!
Я точно целый год не был дома.
Постой-ка, может, и правда год прошел, - что это ты как похудел, побледнел!
Гендель, дорогой...
Ох, прошу прощенья.
Поток его слов и пылкие рукопожатия разом прервались, - он увидел Провиса.
Не сводя с него пристального взгляда, Провис неторопливо убирал нож и одновременно доставал что-то из другого кармана.
- Герберт, друг мой, - сказал я, накрепко затворяя входную дверь, в то время как Герберт застыл на месте в полном изумлении, - случилась очень странная вещь.
Это... это мой гость...
- Все хорошо, мой мальчик! - сказал Провис, выступая вперед со своей черной книжкой, а потом обратился к Герберту: - Возьмите в правую руку.
Разрази вас бог на этом месте, если кто от вас хоть слово услышит.
Целуйте библию!
- Сделай все, как он хочет, - шепнул я Герберту.
И Герберт повиновался, продолжая глядеть на меня ласково и озадаченно, после чего Провис пожал ему руку и сказал:
- Теперь вы, сами понимаете, связаны клятвой.