Когда он покончил с завтраком и стал вытирать нож о штаны, я приступил к делу без всяких обиняков:
- Вчера после вашего ухода я рассказал моему другу о вашей драке на болоте, когда вас нашли солдаты.
Помните?
- Еще бы не помнить!
- Нам хотелось бы узнать что-нибудь про того человека... и про вас.
Очень странно, что я так мало знаю, особенно о вас.
Вы не могли бы - прямо сейчас, не откладывая, - рассказать нам немного о себе?
- Что ж, - ответил он, подумав.
- Ведь вы, товарищ Пипа, помните, что связаны клятвой?
- Прекрасно помню.
- Что бы я ни рассказал, - добавил он настойчиво, - клятва - она ко всему относится.
- Я это вполне понимаю.
- И помните, вы!
В чем я провинился, за то отработал и заплатил сполна, - продолжал он настаивать.
- Пусть будет так.
Он достал свою черную трубку и собирался набить ее "негритянским листом", но, посмотрев на зажатую в пальцах щепоть табаку, видно побоялся, как бы курение не отвлекло его от рассказа.
Он высыпал табак обратно в карман, воткнул трубку в петлицу, уперся руками в колени и сперва посидел молча, гневно и хмуро глядя в огонь, а потом обернулся к нам и заговорил,
ГЛАВА ХLII
- Милый мальчик, и вы, товарищ Пипа, я не стану рассказывать вам мою жизнь, как в книжках пишут или в песнях поют, а объясню все коротко и ясно, чтобы вы сразу меня поняли.
Из тюрьмы на волю, а с воли в тюрьму, и опять на волю, и опять в тюрьму, - вот и вся суть.
Так и шла моя жизнь, пока меня не услали на край света, - это после того, как Пип сослужил мне службу.
Чего-чего надо мной не делали - только что вешать не пробовали.
Под замком держали, точно серебряный чайник.
Возили с места на место, то из одного города выгоняли, то из другого, и в колодки забивали, и плетьми наказывали, и травили, как зайца.
Где я родился, о том я знаю не больше вашего.
Первое, что я помню, это как где-то в Эссексе репу воровал, чтобы не помереть с голоду.
Кто-то сбежал и бросил меня - какой-то лудильщик - и унес с собой жаровню, так что мне было очень холодно.
Я знал, что фамилия моя Мэгвич, а наречен Абелем.
Вы спросите, откуда знал?
А откуда я знал, что вот эта птица зовется снегирь, а эта - воробей, а эта - дрозд?
Я бы мог и так рассудить, что, мол, все это враки, но птичьи-то имена оказались правильные, значит, скорее всего, и мое тоже.
И кто, бывало, ни встретит этого мальчишку Абеля Мэгвича, оборванного и голодного, сейчас же пугается и либо гонит его прочь, либо хватает и тащит в тюрьму.
До того часто меня хватали, что я с малых лет и воли-то почти не видел.
Так вот и получилось, что я еще совсем маленьким оборвышем был, таким жалким, что, кажется, глядя на него, сам бы заплакал (правда, в зеркало я не гляделся, я и в домах таких не бывал, где зеркала водятся), а меня уже стали считать неисправимым.
Бывало, придут в тюрьму посетители, так им первым делом меня показывают: "Этот вот, говорят, неисправимый.
Так и кочует из тюрьмы в тюрьму".
Те на меня удивляются, а я на них, а некоторые обмеряли мне голову, - лучше бы они мне живот обмерили, - а другие дарили душеспасительные книжки, которые я не мог прочесть, и говорили всякие слова, которые я не мог понять.
И все, бывало, толкуют мне про дьявола.
А какого дьявола?
Жрать-то мне надо было или нет?.. Впрочем, это я недостойные слова сказал, я ведь знаю, как надо говорить с джентльменами.
Милый мальчик, и вы, товарищ Пипа, не бойтесь, больше этого не будет.
Я бродяжил, попрошайничал, воровал, когда удавалось - работал, только это бывало не часто, потому что кому же захочется давать такому работу, вам и самим бы, наверно, не захотелось; был понемножку и браконьером, и батраком, и возчиком, и косцом, и коробейником - словом, всего понемножку испробовал, с чего барыш невелик, а неприятностей не оберешься, и стал я взрослым мужчиной.
В придорожной харчевне какой-то беглый солдат, который прятался в куче картошки, научил меня читать. А писать научил странствующий великан, он продавал свои подписи на ярмарках по пенсу штука.
Теперь меня уже не так часто сажали за решетку, но все же тюремщикам хватало со мной работы.
Тому назад с лишком двадцать лет познакомился я на скачках в Эпсоме с одним человеком, - будь он сейчас здесь, я бы ему вот этой кочергой череп расколол, не хуже ореха.
Звали его Компесон; и это тот самый человек, мой мальчик, которого я на твоих глазах измолотил в канаве, - ты правильно рассказал про это твоему товарищу вчера вечером, когда я ушел.
Этот Компесон строил из себя джентльмена, да и правда, учился он в богатом пансионе, был образованный.
Говорить умел, как по писаному, и замашки самые барские.
К тому же собой был красавец.
Я увидел его в первый раз накануне главных скачек на поле возле ипподрома в одном балагане, где я и до того бывал.