Он сидел за столом с целой компанией, и хозяин (он меня знал, хороший был парень) вызвал его и говорит:
"Вот этот человек вам, думаю, подойдет", - это я то есть.
Компесон поглядел на меня очень зорко, а я на него.
Вижу - у него часы с цепочкой, и перстень, и булавка в галстуке, и одет хоть куда.
"Судя по вашему виду, - говорит мне Компесон, - судьба вас не балует".
"Да, говорю, хозяин, и никогда особенно не баловала". (Я незадолго до того вышел из Кингстонской тюрьмы, - упекли за бродяжничество.
С тем же успехом мог попасть и за другое, да в тот раз ничего другого не было.)
"Судьба изменчива, - говорит Компесон, - может, и ваша скоро изменится".
Я говорю:
"Надеюсь.
Пора бы".
"Что вы умеете делать?" - говорит Компесон.
"Есть и пить, говорю, если вы поставите монету".
Компесон рассмеялся, опять поглядел на меня очень зорко, дал мне пять шиллингов и велел приходить завтра, сюда же.
Я пришел к нему назавтра, туда же, и он взял меня в подручные и компаньоны.
А спросите, каким таким делом он занимался, что ему нужен был компаньон?
Его дело было - мошенничать, подделывать подписи, сбывать краденые банкноты и тому подобное.
Всяческие ловушки, какие он только мог выдумать хитрой своей головой, да так, чтобы самому не прихлопнуло ногу, да чтобы нажиться, а других подвести, - вот чем он занимался.
Жалости он знал не больше, чем железный подпилок, сердце у него было холодное, как смерть, зато голова - как у того самого дьявола.
С Компесоном работал еще один человек, звали его Артур, это у него была такая фамилия.
Тот сильно хворал, посмотреть на него - краше в гроб кладут.
Они с Компесоном за несколько лет до того сыграли скверную штуку с одной богатой женщиной и нажили на этом кучу денег; но Компесон просаживал сотни на скачках и в азартные игры, - он и королевскую казну сумел бы пустить по ветру.
Так что Артур умирал бедняком, от белой горячки, и жена Компесона (Компесон ее бил почем зря) жалела его, когда было время, а Компесон - тот никого и ничего не жалел.
Глядя на Артура, мне бы надо было остеречься, да нет, куда там; и не стану я вам говорить, будто я брезговал этими делами, потому что, милый мой мальчик с товарищем, это были бы бесполезные слова.
Ну так вот, связался я с Компесоном, и стал он из меня веревки вить.
Артур жил у Компесона в доме, в верхней комнате (дом у него был возле Брентфорда), и Компесон вел точный счет, сколько тот ему должен за стол и квартиру, чтобы он, если поправится, все отработал.
Но Артур скоро перечеркнул этот счет.
Во второй, не то в третий раз, что я его видел, он поздно вечером ворвался к Компесону в гостиную, в одной рубахе, волосы слиплись от пота, и говорит жене Компесона:
"Салли, честное слово, она там стоит наверху, у моей постели, и я не могу ее прогнать.
Она, говорит, вся в белом, и в волосах белые цветы, и очень сердится, держит в руках саван и грозится, что наденет его на меня в пять часов утра".
"Вот дурак, - говорит Компесон, - ты что, не знаешь, что она жива?
И как ей было к тебе попасть, если она ни в дверь, ни в окно не входила и по лестнице не подымалась?"
"Не знаю, как она туда попала, - говорит Артур, а сам весь трясется от лихорадки, - только она стоит в углу, у кровати, и очень сердится.
А там, где у нее сердце разбито, - это ты его разбил, - там капли крови".
На словах-то Компесон храбрился, но он был порядочный трус.
"Отведи ты этого помешанного наверх, - говорит он жене, - и вы, Мэгвич, помогите ей, ладно?"
А сам и близко не подошел.
Мы с женой Компесона отвели его наверх, уложили в постель, а он все бушует.
Кричит: "Поглядите н-а нее!
Она машет мне саваном!
Неужели не видите?
Поглядите, какие у нее глаза!
Я ее боюсь, она сердится!"
Потом опять закричал:
"Она накинет его на меня, и тогда я погиб!
Отнимите у нее саван, отнимите!"
А потом вцепился в нас, и давай с ней разговаривать, и отвечать ей, так что мне уж стало мерещиться, будто я и сам ее вижу.
Жене Компесона не впервой было с ним возиться, она дала ему чего-то выпить, и мало-помалу горячка его отпустила, и он успокоился.
"Ох, говорит, ушла!
Это ее сторож за ней приходил?"