Жена Компесона говорит: "Да". -
"Вы ему сказали, чтобы он ее запер и засов задвинул?" -
"Да". -
"И чтобы отнял у нее эту страшную простыню?" -
"Да, да, все сказала". -
"Вы добрая душа, - говорит он, - спасибо вам, только не уходите от меня, не уходите".
После этого он лежал тихо почитай что до пяти часов, а тут вдруг вскинулся да как завизжит:
"Опять пришла!
И саван держит...
Развернула...
Выходит из угла...
К постели идет!
Держите меня оба-с двух сторон, - не давайте ко мне прикоснуться.
Ага! Не вышло!
Она хочет накинуть саван мне на плечи, хочет поднять меня и обернуть им.
Поднимает!
Что же вы меня не держите!"
И тут он сел, выпрямился весь - и помер.
Компесон нисколько не огорчился, - этак, мол, для них обоих лучше.
Мы с ним вскоре взялись за дело, но сперва он по своей хитрости заставил меня поклясться на моей же библии - на этой самой черной книжке, мой мальчик, на которой вчера твой товарищ клялся.
Я не стану перебирать всего, что придумывал Компесон, а я выполнял, - этого и в неделю не переберешь, - а просто скажу вам, милый мальчик и товарищ Пипа, что этот человек так опутал меня своими сетями, что я стал его рабом, не хуже негра.
Всегда я был ему должен, всегда в его власти, всегда работал, всегда дрожал за свою шкуру.
Он был моложе меня, но зато ученый, и в тысячу раз хитрее и безжалостней.
Моя сожительница, с которой у меня тогда выдалось трудное времечко...
Ох, нет, ее-то я напрасно приплел.
Он в замешательстве огляделся по сторонам, словно потерял нужное место в книге своих воспоминаний, отвернулся к огню, крепче уперся руками в колени, потом приподнял руки и снова опустил.
- Про это рассказывать ни к чему, - продолжал он, опять поворачиваясь к нам.
- Труднее того времени, когда я был с Компесоном, мне, пожалуй, и не припомнить. А этим все сказано.
Я тебе говорил, что, пока я был с ним, меня судили, одного, за мошенничество?
Я ответил: - Нет.
- Так вот, - сказал он, - судили, и наказание я отбыл.
А что до арестов по подозрению, так их за те четыре-пять лет, что мы с ним работали, было не то два, не то три, только всякий раз не хватало улик.
Наконец нас обоих привлекли к суду за то, что пускали в обращение краденые банкноты, - а там и другие наши художества вскрылись.
Компесон мне тогда сказал:
"Защищаться каждому порознь, как будто мы и незнакомы" - и все!
А я был до того беден, что не мог пригласить Джеггерса, пока всю свою одежду не продал, - только в том и остался, в чем был.
Когда нас ввели в залу суда, я первым делом заметил, каким джентльменом смотрит Компесон, - кудрявый, в черном костюме, с белым платочком, - и каким я против него смотрю оборванцем.
Когда началось заседание и вкратце перечислили улики, я заметил, как тяжело вина ложится на меня и как легко на него.
Когда принялись за свидетелей, все время выходило, будто это я главный преступник, каждый готов был в том присягнуть - и деньги всегда платили мне, и всем казалось, что я один я затеял дело, и барыш получил.
А уж когда повел речь защитник Компесона, тут я понял всю их политику. Он что сказал?
"Милорд и джентльмены, вот перед вами стоят рядом два человека, и вы сразу видите, до чего они между собой не похожи. Один, младший, получил воспитание, с ним и разговор будет вежливый; другой, старший, не получил воспитания, с ним и разговор будет другой; один, младший, можно сказать, ни в чем таком не был замечен, а только был на подозрении; другой, старший, был замечен много раз. и всякий раз вина его была доказана.
Так разве не ясно, который из них виновен, если виновен один, а если оба - то который виновен гораздо больше?"
Ну, и все в этом роде.
А когда стали выяснять наше прошлое, тут и пошло: Компесон и в школе-то учился, и его друзья детства занимают всякие высокие посты, и свидетели встречали его в таких-то клубах да обществах, и никто про него дурного не слышал.
А меня уж и раньше судили, и знают из конца в конец Англии во всех острогах и арестантских.
А когда предоставили последнее слово, Компесон заговорил, заговорил, и нет-нет да и закроет лицо белым платочком, и даже стихи в свою речь вставлял, - а я только и мог сказать:
"Джентльмены, этот человек, что стоит со мной рядом, - отъявленный мерзавец".
А когда вынесли решение, Компесону просили снисхождение оказать по причине первой судимости и дурного влияния и за то, что он так хорошо давал показания против меня, а для меня у них нашлось всего одно слово: "Виновен".
А когда я сказал Компесону:
"Дай срок, выйдем отсюда - я тебе рожу разобью!", так Компесон просит судью о защите, и к нему приставляют двух караульных, охранять его от меня.