Когда я произнес какие-то успокоительные слова, она протянула вперед дрожащую руку, словно хотела до меня дотронуться; но тут же снова отняла, прежде чем я понял ее намерение и взял в толк, как мне себя вести.
- Ты, когда просил за своего друга, сказал, что можешь научить меня, как сделать полезное, доброе дело.
Видно, тебе бы этого хотелось?
- Очень, очень хотелось бы.
- Какое же это дело?
Я стал рассказывать ей историю моей тайной помощи Герберту.
Не успел я начать, как решил, по выражению ее лица, что она в рассеянности своей думает скорее обо мне, а не о том, что я говорю.
Видимо, я не ошибся, потому что, когда я умолк, она, казалось, не сразу это заметила.
- Ты почему замолчал? - спросила она наконец, и опять лицо у нее было такое, будто она меня боится. - Или ты меня так ненавидишь, что не хочешь говорить со мной?
- Бог с вами, мисс Хэвишем, - ответил я, - как вы могли это подумать!
Мне показалось, что вы перестали меня слушать, поэтому я замолчал.
- Может, так оно и было, - сказала она, приложив руку ко лбу.
- Ты начни еще раз сначала, только я буду смотреть на что-нибудь другое.
Ну вот, теперь говори.
Она оперлась рукою на палку с выражением решимости, какое я порой у нее замечал, и вперила взгляд в огонь, словно твердо вознамерившись слушать внимательно.
Я снова заговорил и рассказал ей, что надеялся внести весь пай Герберта из своих средств, но теперь это мне не удастся.
И тут я ей напомнил, что подробно разъяснить свои затруднения не могу, потому что это связано с чужою тайной.
- Так, - сказала она, кивнув головой, но не глядя на меня.
- Сколько же денег недостает до полной суммы?
Мне было страшновато назвать цифру, она казалась очень большой.
- Девятьсот фунтов.
- Если я дам тебе эти деньги, сохранишь ты мою тайну, так же, как сохранил свою?
- Сохраню так же свято.
- И тебе станет легче на душе?
- Много легче.
- А сейчас ты очень несчастлив?
Мисс Хэвишем задала этот вопрос, по-прежнему не глядя на меня, но в словах ее прозвучала необычная мягкость.
Я не сразу ответил, - голос изменил мне.
Она скрестила руки на набалдашнике палки и тихо склонилась на них лицом.
- Я никак не могу назвать себя счастливым, мисс Хэвишем; но на то есть и другие причины, кроме тех, что вам известны.
Это - та самая тайна, о которой я говорил.
Через некоторое время она подняла голову и опять устремила взгляд на огонь.
- Ты очень великодушно сказал, что у тебя есть и другие причины для горя. Это правда?
- К сожалению, правда.
- И я ничем не могу тебе помочь, кроме как услужив твоему другу?
Считай, что это сделано, но для тебя самого я ничего не могу сделать?
- Ничего.
Благодарю вас за этот вопрос.
Еще больше благодарю за доброту, которой он подсказан.
Но нет, ничего.
Вскоре она поднялась и обвела глазами мертвую комнату, ища пера и бумаги.
Но ничего такого здесь не было, и тогда она достала из кармана желтые таблички слоновой кости в оправе из потускневшего золота и стала писать на них карандашом в потускневшем золотом футляре, который висел у нее на шее.
- Ты по-прежнему в добрых отношениях с мистером Джеггерсом?
- О да.
Я только вчера у него обедал.
- Вот распоряжение, по которому он выплатит тебе деньги, с тем чтобы ты мог употребить их для своего друга.
Здесь я денег не держу; но если тебе приятнее, чтобы мистер Джеггерс ничего об этом не знал, я могу прислать их тебе.
- Благодарю вас, мисс Хэвишем, мне будет очень удобно получить их у него в конторе.
Она прочла мне то, что написала; указания были даны ясно и четко и притом так, чтобы меня невозможно было заподозрить в желании истратить эти деньги на себя.
Я принял таблички из ее дрожащих рук; руки эти задрожали еще сильнее, когда она, сняв с шеи цепочку с карандашом, тоже отдала ее мне.