За все это время она ни разу на меня не взглянула.
- На первой табличке стоит мое имя.
Если когда-нибудь, - пусть через много времени после того, как мое разбитое сердце обратится в прах, - ты сможешь написать под моим именем:
"Я ее прощаю", - прошу тебя, сделай это.
- Ах, мисс Хэвишем, - сказал я, - я могу это сделать хоть сейчас.
Все мы повинны в жестоких ошибках. Я сам был слеп и неблагодарен, и слишком нуждаюсь в прощении и добром совете, чтобы таить на вас злобу.
Только теперь она посмотрела на меня и к моему изумлению, к моему ужасу рухнула передо мной на колени, простирая ко мне сложенные руки так, как, наверно, простирала их к небу, когда бедное сердце ее было еще молодо и не ранено и мать учила ее молиться.
Увидев мисс Хэвишем у своих ног, седую, с изможденным лицом, я был потрясен до глубины души.
Я стал умолять ее подняться и обхватил руками, чтобы помочь ей; но она только вцепилась в мою руку и, приникнув к ней лицом, заплакала.
Никогда раньше я не видел слез у нее на глазах и теперь молча склонился над ней в надежде, что они принесут ей облегчение.
Она уже не стояла на коленях, но без сил опустилась наземь.
- О! - вскричала она в отчаянии.
- Что я наделала!
Что я наделала!
- Если вы думаете о том, мисс Хэвишем, какой вред вы мне причинили, я вам отвечу: очень небольшой.
Я полюбил бы ее, несмотря ни на что...
Она замужем?
- Да!
Я мог и не задавать этого вопроса, - я это сразу понял по тому новому чувству пустоты, которое царило в опустелом доме.
- Что я наделала!
Что я наделала!
- Она ломала руки, хваталась за волосы, и снова и снова у нее вырывался этот вопль: - Что я наделала!
Я не знал, что сказать, как ее утешить.
Я слишком понимал, что она тяжко согрешила, когда, обуянная жаждой мести, исковеркала впечатлительную детскую душу, как велела ей смертельная обида, отвергнутая любовь, уязвленная гордость; но я понимал и то, что, отгородившись от дневного света, она отгородилась от неизмеримо большего; что, став затворницей, она затворила свое сердце для тысячи целительных естественных влияний; что, целиком уйдя в свои одинокие думы, она повредилась в уме, как то всегда бывало, и будет, и не может не быть со всяким, кто дерзнет пойти против начертаний творца.
И мог ли я не сострадать ей, не усмотреть возмездия в том, какой жалкой тенью она стала, в ее полной непригодности для этой земли, где ей положено было жить, в этом тщеславии, рожденном скорбью и владевшем несчастной женщиной безраздельно, как владеет людьми тщеславие, рожденное смирением, раскаянием, стыдом, - все чудовищные формы тщеславия, которые, как проклятье, тяготеют над нами!
- Пока ты не заговорил с ней в тот раз, пока я не увидела в тебе, как в зеркале, все, что сама испытала когда-то, я не знала, что я наделала.
Что я наделала!
И так без конца, двадцать раз, пятьдесят раз - что она наделала!
- Мисс Хэвишем, - сказал я, когда она затихла. - Пусть совесть вас не мучит из-за меня.
Но вот Эстелла - это другой разговор, и если вы в состоянии - пусть в самой малой мере - исправить тот вред, который вы ей причинили, убив в ней живую душу, лучше сделать это, чем целый век оплакивать прошедшее.
- Да, да, я это знаю.
Но, Пип, голубчик ты мой!
- Глубокое женское сострадание послышалось мне в этой непривычной ласке.
- Голубчик ты мой!
Поверь мне: вначале, когда она только ко мне попала, я хотела уберечь ее от моей горькой доли.
Вначале я ничего другого не хотела.
- Что ж, - сказал я, - вполне возможно.
- Но когда она стала подрастать и с каждым днем становилась все краше, я совершила дурное дело: я захваливала ее, задаривала, наставляла, вечно была при ней предостережением и наглядным примером и вот - украла у нее сердце и на место его вложила кусок льда.
- Лучше было оставить ей живое сердце, - сказал я, не удержавшись, - пусть бы даже оно истекло кровью или разбилось.
С минуту мисс Хэвишем смотрела на меня как безумная, потом опять началось - "Что я наделала!".
- Если бы ты знал всю мою жизнь, - простонала она, - ты бы меня лучше понял, ты бы меня пожалел.
- Мисс Хэвишем, - сказал я как можно мягче, - я знаю вашу жизнь, знаю с тех пор, как впервые уехал из этих мест.
Ваши несчастья внушили мне искреннее сострадание, и хочу верить, что я понял, как они на вас повлияли.
То, что произошло между нами, не дает ли мне права задать вам один вопрос, касающийся Эстеллы?
Не теперешней, а такой, какой она была, когда только что сюда попала?
Она сидела на полу, упершись локтями в ободранное кресло и склонившись головой на руки.
Услышав мой вопрос, она глянула мне прямо в глаза и ответила:
- Спрашивай.
- Кто родители Эстеллы?
Она покачала головой.