Все от слова до слова.
Герберт наклонился вперед и внимательно посмотрел на меня, словно стараясь понять, почему я ответил так нетерпеливо.
- Голова у тебя не горячая? - спросил он, приложив мне руку ко лбу.
- Нет, - отвечал я.
- Герберт, милый, расскажи, что тебе сказал Провис.
- Он говорит, - сказал Герберт, -...вот видишь, повязка снялась прямо-таки замечательно, теперь наложим новую, прохладную... Что, по началу ежишься, мой дорогой? Ну ничего, это сейчас пройдет... Он говорит, что женщина эта была молодая и очень ревнивая и мстительная. Мстительная до предела, Гендель.
- А что ты называешь пределом?
- Убийство... Ой, неужели я задел по больному месту? Очень щиплет?
- Нет, я не чувствую.
Как она убила?
Кого убила?
- Да видишь ли, может, это слишком страшное слово для того, что она сделала, - сказал Герберт, - но ее судили за убийство, мистер Джеггерс ее защищал, и успешно, и вот тогда-то Провис впервые услышал его имя.
Жертвой была другая женщина, много крепче той, они сцепились не на жизнь, а на смерть, в каком-то сарае.
Кто начал и честная была борьба или нет - все это неизвестно; но чем она кончилась - очень хорошо известно: жертву нашли задушенной.
- И эту женщину осудили?
- Нет, оправдали... Бедный мой Гендель, опять я тебе сделал больно?
- Нисколько, Герберт.
Ну?
Что же было дальше?
- У этой женщины, которую оправдали, был ребенок от Провиса, и Провис его очень, очень любил.
В тот самый вечер, когда ее соперница была задушена, женщина эта явилась к Провису и поклялась, что убьет ребенка (который был где-то у нее) и что он больше никогда его не увидит, а потом сразу исчезла... Ну вот, с самой трудной рукой мы покончили, теперь осталась только правая, а это уж пустяки.
Лучше я пока не буду зажигать лампу, хватит камина, - у меня рука тверже, когда я не так ясно вижу твои болячки... А все-таки, дорогой, по-моему, тебя лихорадит.
Что-то ты очень часто дышишь.
- Возможно, Герберт.
И что же, она сдержала свою клятву?
- Вот это и есть самое ужасное в жизни Провиса.
Да, она сдержала клятву.
- То есть это он так говорит.
- Ну, разумеется, мой дорогой, - удивленно сказал Герберт и снова в меня вгляделся.
- Я все тебе рассказываю с его слов.
Других сведений у меня нет.
- Да, конечно.
- Что касается того, - продолжал Герберт, - дурно или хорошо он обращался с матерью своего ребенка, об этом Провис умолчал; но она лет пять делила с ним жалкое существование, о котором он нам здесь рассказывал, и, видимо, он жалел ее и не захотел погубить.
Поэтому, опасаясь, как бы его не заставили давать показания по поводу убитого ребенка, что значило бы обречь ее на верную смерть, он исчез - убрался с дороги, как он сам выразился, - и на суде о нем только смутно упоминалось, как о некоем человеке по имени Абель, который и был предметом ее безумной ревности.
После суда она как в воду канула, так что он потерял и ребенка и мать ребенка.
- Скажи мне, пожалуйста...
- Одну минуту, мой дорогой, сейчас я кончу.
Этот Компесон - его злой дух, мерзавец, каких свет не видел, - знал, что он уклонился от дачи показаний и почему уклонился, и, конечно, воспользовался этим, чтобы, угрожая доносом, окончательно прибрать его к рукам.
Вчера мне стало ясно, что за это-то главным образом Провис его и ненавидит.
- Скажи мне, - повторил я, - и имей в виду, Герберт, это очень важно, - он тебе говорил, когда это случилось?
- Очень важно?
Тогда погоди, я припомню, как он сказал.
Да, вот: "Тому назад лет двадцать, не меньше, почитай что сразу после того, как я стакнулся с Компесоном".
Сколько тебе было лет, когда ты набрел на него около вашей церквушки?
- Лет семь, наверно.
- Ну, правильно.
А это случилось года на три или четыре раньше, и он говорит, что ты тогда напомнил ему дочку, которую он потерял при таких страшных обстоятельствах, - она была бы примерно твоей ровесницей.
- Герберт, - сказал я, очнувшись от минутного молчания, - тебе при каком свете меня лучше видно, из окна или от камина?
- От камина, - отвечал Герберт, опять придвигаясь ко мне.
- Посмотри на меня.