- Возможно, что я знаю о родителях Эстеллы даже больше, чем вы, сэр.
Я знаю и ее отца.
По какой-то едва уловимой заминке - мистер Джеггерс слишком хорошо владел собой, чтобы изменить своей обычной манере, но эту настороженную заминку не сумел скрыть - я понял, что отец Эстеллы ему неизвестен.
Я, в сущности, так и предполагал, помня слова Провиса, переданные мне Гербертом, что он в свое время "убрался с дороги" и что сам он обратился к мистеру Джеггерсу лишь года четыре спустя, когда ему уже не было смысла устанавливать свое отцовство.
Однако до сих пор я мог лишь догадываться об этом, теперь же у меня не осталось ни малейших сомнений.
- Вот как?
Вы знаете отца этой леди, Пип? - спросил мистер Джеггерс.
- Да, - отвечал я, - его зовут Провис... из Нового Южного Уэльса.
Даже мистер Джеггерс вздрогнул при этих словах.
Он вздрогнул едва приметно и тут же спохватился и взял себя в руки; но все же он вздрогнул, хоть и сделал вид, будто ему просто понадобилось достать носовой платок.
Как принял мое сообщение Уэммик, я не могу сказать, потому что не смотрел на него в эту минуту, опасаясь, как бы всевидящий мистер Джеггерс не догадался о наших тайных сношениях.
- Какие же доказательства, Пип, - сказал мистер Джеггерс, и платок его замер в воздухе на полпути к носу, - какие доказательства имеются у Провиса для такого утверждения?
- Он этого не утверждает, - сказал я, - и никогда не утверждал. Он понятия не имеет о том, что его дочь жива.
На этот раз даже всемогущий носовой платок оказался бессильным.
Мой ответ прозвучал так неожиданно, что мистер Джеггерс, не закончив обычного ритуала, сунул платок обратно в карман, скрестил на груди руки и вперил в меня строгий, пронизывающий взгляд, хотя в лице его по-прежнему ничего не дрогнуло.
Тогда я рассказал ему все, что узнал, и откуда узнал, но рассказал с таким расчетом, чтобы он мог заключить, будто сведения, которые я получил от Уэммика, сообщила мне мисс Хэвишем.
Об этом я особенно постарался.
И я упорно не смотрел в сторону Уэммика, пока не кончил, а потом еще некоторое время молча выдерживал взгляд мистера Джеггерса.
Когда же я наконец все-таки посмотрел на Уэммика, оказалось, что перо уже перекочевало из почтового ящика к нему в руку и он прилежно склонился над рабочим столом.
- Ха! - сказал мистер Джеггерс, нарушив молчание, и шагнул к разложенным на столе бумагам.
- Так на чем мы остановились, Уэммик, перед тем как вошел мистер Пип?
Но я не мог стерпеть, чтобы он так от меня отмахнулся, и со страстью, чуть ли не с возмущением стал убеждать его быть со мной откровеннее и проще.
Я напомнил ему, какими фантазиями обольщался, и как долго, и что потребовалось, чтобы глаза у меня открылись; намекнул и на ту опасность, одна мысль о которой гнетет мне душу.
Неужели же я не заслужил его доверия даже теперь, когда столько открыл ему?
Я сказал, что ни в чем его не виню и ни в чем не подозреваю, а только прошу подтверждения того, что я узнал.
А если он спросит, зачем мне это нужно, я отвечу, - как ни мало значения он придает таким жалким мечтам, - что я любил Эстеллу долго и преданно и хотя потерял ее и обречен влачить жизнь в одиночестве, однако все, что ее касается, до сих пор для меня дорого и свято.
И видя, что мистер Джеггерс стоит неподвижно и молчит, как будто и не слышал моего призыва, я обратился к Уэммику и сказал:
- Уэммик, я знаю, что у вас доброе сердце.
Я видел ваш уютный дом и вашего старика отца, видел, в каких веселых, невинных утехах вы проводите свой досуг.
Умоляю вас, замолвите за меня слово перед мистером Джеггерсом, убедите его, что после всего, что было, он должен поговорить со мной по-человечески!
Я никогда не видел, чтобы два человека смотрели друг на друга так странно, как мистер Джеггерс и Уэммик после этой моей тирады.
Сперва у меня мелькнуло опасение, что Уэммик немедленно получит расчет; но оно рассеялось, когда я увидел, что мистер Джеггерс вот-вот улыбнется, а Уэммик глядит смелее.
- Что такое? - сказал мистер Джеггерс.
- Это у вас-то старик отец и невинные утехи?
- Ну так что ж, - возразил Уэммик, - вы ведь их не видите, так не все ли равно?
- Пип, - сказал мистер Джеггерс, кладя мне руку на плечо и улыбаясь самой настоящей улыбкой, - кажется, этот человек - самый хитрый притворщик во всем Лондоне.
- Ничего подобного, - возразил Уэммик, смелея все больше и больше.
- А себя вы забыли?
Опять они переглянулись так же странно, словно подозревая друг друга в каком-то обмане.
- Это у вас-то уютный дом? - сказал мистер Джеггерс.
- Раз он не мешает службе, - возразил Уэммик, - почему бы и нет.
Сдается мне, сэр, что, возможно, вы и сами подумываете, как бы устроить себе уютный дом к тому времени, когда вы устанете от всех ваших дел.
Мистер Джеггерс задумчиво покивал головой и даже... даже вздохнул.
- Пип, - сказал он, - о "жалких мечтах" мы, пожалуй, не будем говорить; об этих материях вы знаете больше моего - они у вас свежее в памяти.
А теперь касательно того, другого дела.
Я изложу вам некий воображаемый случай.
Только помните, я ничего не утверждаю.
Он помолчал, дав мне время заверить его, что я полностью отдаю себе отчет в том, что он особо оговорил, что ничего не утверждает.
- Ну так вот, Пип, - сказал мистер Джеггерс.
- Вообразите следующее: вообразите, что женщина, в таких обстоятельствах, какие вы описали, скрыла своего ребенка, но была вынуждена признаться в этом своему адвокату, когда тот ей объяснил, что для правильного ведения защиты ему необходимо знать, жив ребенок или нет.