Этот субъект, у которого, как видно, кто-нибудь из родственников, если не он сам, вечно попадал в беду (что на здешнем языке означало - в Ньюгет), пришел сообщить, что его старшая дочь арестована по подозрению в краже из магазина.
Когда он излагал это печальное происшествие Уэммику, в то время как мистер Джеггерс величественно стоял у камина, не снисходя до участия в их беседе, на глазах у Майка ненароком блеснула слеза.
- Это еще что такое? - вопросил Уэммик грозно и негодующе.
- Вы что, хныкать сюда пришли?
- Я нечаянно, мистер Уэммик!
- Нет, нарочно, - отрезал Уэммик.
- Как вы смеете?
Разве можно сюда приходить, если вы не в состоянии слова сказать, не брызгая, как скверное перо?
Постыдились бы!
- Бывает ведь, мистер Уэммик, что и не совладаешь со своими чувствами, - взмолился Майк.
- С чем?! - свирепо переспросил Уэммик.
- А ну, повторите!
- Вот что, почтеннейший, - вмешался мистер Джеггерс, делая шаг вперед и указывая на дверь.
- Уходите-ка отсюда вон.
Никаких чувств я здесь не потерплю.
Уходите вон.
- Так вам и надо, - сказал Уэммик.
- Уходите вон.
И злосчастный Майк покорно ретировался, а мистер Джеггерс и Уэммик, снова найдя общий язык, принялись за свои занятия так энергично и бодро, словно только что с аппетитом позавтракали.
ГЛАВА LII
От мистера Джеггерса я пошел со своим чеком к брату мисс Скиффинс - бухгалтеру; брат мисс Скиффинс - бухгалтер - тут же отправился в контору Кларрикера и привел Кларрикера ко мне; и я с чувством великого удовлетворения закончил наше с ним дело.
Только это я и совершил хорошего, только это и довел до конца, с тех пор как впервые узнал о своих больших надеждах.
Кларрикер воспользовался этим случаем, чтобы рассказать мне, что фирма его идет в гору, что теперь ему удастся открыть небольшое отделение на Востоке, очень нужное ему для расширения операций, и что во главе этого отделения он поставит Герберта, поскольку тот стал теперь его компаньоном. Из этого я понял, что мне вскоре пришлось бы расстаться с моим другом даже в том случае, если бы сам я не уезжал из Англии.
И тут-то я почувствовал, что мой последний якорь вот-вот оторвется и я понесусь неведомо куда по воле волн и ветра.
Но зато как отрадно бывало, когда Герберт, приходя вечерами домой, с восторгом сообщал мне свои новости, не подозревая, что они мне известны, и принимался расписывать, как он увезет Клару Барли в страну Тысячи и одной ночи и как я тоже к ним приеду (очевидно, на верблюде) и мы вместе поплывем по Нилу и увидим всяческие чудеса.
Не очень обольщаясь насчет моего собственного участия в этой радужной картине, я все же видел, что Герберт уверенно выходит на дорогу и что, если только старый Билл Барли не охладеет к рому с перцем, судьба его дочери будет скоро устроена.
Между тем наступил март месяц.
Моя левая рука заживала, но так медленно, что я все еще не мог натянуть на нее рукав.
Правой рукой, хоть и порядком обезображенной, я уже с грехом пополам владел.
Однажды в понедельник, когда мы с Гербертом сели завтракать, я получил по почте следующее письмо от Уэммика:
"Уолворт.
Немедленно по прочтении сжечь.
В начале недели, или, скажем, в среду, можно, если желаете, попытаться сделать то, о чем вам известно.
Теперь сжигайте".
Я показал письмо Герберту, и мы предали его огню (предварительно выучив наизусть), а потом стали обсуждать, что же нам делать.
Ибо теперь уже нельзя было молчать о том, что грести я не в состоянии.
- Я думал, думал, - сказал Герберт, - и, кажется, надумал кое-что получше, чем брать лодочника с Темзы.
Давай возьмем Стартопа.
Он славный малый, прекрасно гребет, и нас любит, и надежный, и честный.
Я и сам не раз о нем думал.
- Но ведь ему нужно будет что-то объяснить, Герберт?
- Очень немного.
Пусть до последней минуты считает, что это просто шуточная затея, которую надо держать в секрете; а там скажем ему, что есть важные причины, почему Провиса нужно посадить на пароход.
Ты ведь тоже с ним поедешь?
- Да, конечно.
- Куда?
Я и над этим вопросом размышлял мучительно и долго и пришел к выводу, что мне, в сущности, все равно, в какой порт ни попасть - в Гамбург ли, в Роттердам или Антверпен. - лишь бы увезти его из Англии.
Можно было сесть на любой иностранный пароход, какой согласится нас взять.
Я считал, что нужно отплыть на лодке как можно дальше, - уж, конечно, дальше Грейвзенда, где особенно приходилось бояться расспросов и осмотра, в случае если бы возникли какие-нибудь подозрения.
Поскольку иностранные суда обычно выходили из Лондона с началом отлива, нам надо было спуститься по реке с предыдущим отливом и в каком-нибудь тихом местечке выждать, когда можно будет перехватить пароход.