Время это можно было рассчитать довольно точно, если заранее навести необходимые справки.
Со всем этим Герберт согласился, и тотчас после завтрака мы отправились на разведку.
Мы выяснили, что больше всего нам, видимо, подойдет пароход, уходящий в Гамбург, и на нем-то, главным образом, и сосредоточили свое внимание.
Однако мы заметили себе и другие корабли, уходившие в это время из Лондона, и как следует запомнили размер и общий вид каждого из них.
После этого мы на несколько часов расстались, - я пошел выправлять нужные бумаги, а Герберт - поговорить со Стартопом.
В час мы уже опять встретились и доложили друг другу о своих успехах.
До сих пор все шло гладко: бумаги были у меня в кармане, Герберт застал Стартопа дома, и тот изъявил полную готовность нам помочь.
Было решено, что они двое будут грести, я сяду за руль, а Провиса мы повезем пассажиром; спешить нам не придется, - времени вполне достанет.
Мы уговорились, что нынче вечером Герберт отправится из Сити к Мельничному пруду, не заходя домой обедать; что завтра, во вторник, он совсем туда не пойдет; Провису он накажет, чтобы в среду тот спустился на берег к лестнице, что находится у самого его дома, едва он завидит нас из окна, но не раньше; все предварительные разговоры будут закончены сегодня же вечером, после чего мы уже не увидимся с ним, пока не подъедем за ним на лодке.
Когда мы с Гербертом в точности условились обо всех этих предосторожностях, я пошел домой.
Отперев дверь своим ключом, я увидел в ящике письмо, адресованное мне, - очень грязное на вид письмо, хотя и не безграмотное.
Его принесли прямо на квартиру (конечно, уже после того как я вышел из дому), и вот что в нем было написано:
"Если вы не боитесь сегодня или завтра вечером в девять часов прийти на болота, в дом у шлюза, близ печи, где жгут известь, то приходите, не пожалеете.
Если хотите кое-что узнать касательно вашего дяди Провиса, то приходите непременно, не теряя времени, и никому ни слова.
Приходите один.
Это письмо имейте при себе".
У меня было слишком довольно забот и до получения этого диковинного письма.
Теперь же я совсем растерялся.
Что хуже всего - решать нужно было немедля, иначе я рисковал опоздать на дневной дилижанс, который мог вовремя доставить меня в наш город.
О том, чтобы ехать завтра, не могло быть и речи, - до нашего бегства осталось бы слишком мало времени.
А с другой стороны - как знать, может, обещанные сведения как раз и имеют отношение к задуманному бегству?
Будь у меня и вдоволь времени на размышления, я, вероятно, все равно бы поехал.
Но размышлять было некогда - до отхода дилижанса оставалось всего полчаса, - и я решил ехать.
Если бы не упоминание о моем "дяде Провисе", я бы, несомненно, остался.
Именно это упоминание, да еще после письма Уэммика и всех утренних приготовлений, и решило дело.
В лихорадочной спешке трудно полностью охватить содержание любого письма, и мне пришлось еще два раза перечитать эту таинственную записку, прежде чем мой мозг как-то машинально отметил, что я не должен о ней рассказывать.
Так же машинально повинуясь этому запрету, я схватил карандаш и написал Герберту, что, поскольку я уезжаю, и, возможно, на долгое время, я решил еще раз побывать у мисс Хэвишем - справиться о ее здоровье и сейчас же вернуться.
После этого я только-только успел накинуть шинель, запереть квартиру и добраться проулками и дворами до почтовой станции.
Если бы я взял карету и ехал улицами, я бы опоздал; я и так поймал дилижанс уже в воротах.
Придя в себя, я увидел, что сижу один, по колено уйдя ногами в солому, и тряский дилижанс уносит меня из города.
Я сказал "придя в себя", потому что действительно был не в себе с той минуты, как получил это письмо, - уж очень оно меня ошеломило после утренней спешки.
А спешил и волновался я утром ужасно, потому что как ни долго я ждал вести от Уэммика, в конце концов его сигнал все же поразил меня своей неожиданностью.
Теперь же я стал недоумевать - как я очутился в этой карете, и сомневаться, достаточно ли у меня для этого причин, и прикидывать, не лучше ли сойти и вернуться домой, и твердить себе, что никогда не следует обращать внимания на анонимные письма, - словом, вкусил полную меру мучительных колебаний и противоречивых решений, вероятно знакомых всякому, кто когда-либо совершал необдуманные поступки.
И все же упоминание о Провисе перевесило все остальные доводы.
Я рассудил, - как, сам того не сознавая, рассуждал и раньше, - что в случае, если бы я не поехал и из-за этого с ним случилось бы что-нибудь недоброе, я бы вовек себе этого не простил!
Темнота настигла нас еще в дороге, и никогда поездка не казалась мне такой томительно-долгой, как в этот раз, когда в окно кареты ничего не было видно, а на империале я не мог ехать, потому что был еще нездоров.
Не желая показываться в "Синем Кабане", я зашел в харчевню поскромнее на окраине города и заказал себе обед.
Пока его готовили, я сходил в Сатис-Хаус узнать о здоровье мисс Хэвишем; состояние ее было по-прежнему серьезно, хотя кое-какое улучшение и отмечалось.
Моя харчевня была когда-то частью монастырской постройки, и обедал я в маленькой восьмиугольной столовой, похожей на купель.
Я еще не мог управляться с ножом, и хозяин, старик с блестящей лысиной во всю голову, взялся нарезать мне мясо.
Слово за слово, мы разговорились, и он был так любезен, что рассказал мне мою же историю, - разумеется, в той широко распространенной версии, по которой выходило, что моим первым благодетелем был Памблчук и что ему я обязан своим счастьем.
- Вы знаете этого молодого человека? - спросил я.
- Я-то? - переспросил хозяин.
- Да я его помню с тех пор, как он под стол пешком ходил.
- А теперь он наведывается в эти края?
- Как же, наведывается иногда к своим знатным друзьям, а на того человека, который его в люди вывел, и смотреть не хочет.
- Кто же этот человек?
- Да тот, про которого я вам толкую, - ответил хозяин.
- Мистер Памблчук.
- А больше он ни к кому не проявил такой черной неблагодарности?