- Проявил бы, кабы было к кому, - проворчал хозяин.
- Да не к кому.
Кроме Памблчука, разве кто-нибудь для него что сделал?
- Это Памблчук так говорит?
- Говорит! - возмутился хозяин.
- Тут и говорить нечего.
- Но он-то говорит это?
- Послушать, как он про это рассказывает, сэр, - отвечал хозяин, - просто сердце переворачивается.
Я подумал:
"А ты, Джо, милый Джо, ты никогда об этом не говоришь.
Добрый, терпеливый Джо, ты-то никогда не жалуешься.
И ты тоже, кроткая Бидди!"
- Видно, у вас и аппетит пропал, как с вами это приключилось, - сказал хозяин, кивнув на мою забинтованную руку.
- Попробуйте вот этот кусочек понежнее.
- Нет, спасибо, - отвечал я и, отвернувшись от стола, мрачно уставился в огонь.
- Я ничего не хочу.
Можно убирать.
Никто не давал мне почувствовать мою неблагодарность к Джо так остро, как этот наглый самозванец Памблчук.
От его двуличия еще ярче сияла душевная чистота Джо; чем большим подлецом он себя показывал, тем Джо казался благородней.
Более часа я неподвижно просидел у огня, смиренно сознавая, что устыжен по заслугам.
С боем часов я очнулся (хотя уныние и стыд по-прежнему мною владели), встал, попросил, чтобы на мне застегнули шинель, и вышел.
Я уже раньше обшарил все карманы в поисках письма, которое хотел еще раз пробежать, и, не найдя, с досадой подумал, что, как видно, обронил его в солому, на полу кареты.
Впрочем, я и так отлично помнил, куда и когда должен явиться - на болота к дому у шлюза, близ печи, где жгут известь, в девять часов.
И так как времени у меня оставалось в обрез, я направился, никуда не заходя, прямо к болотам.
ГЛАВА LIII
Ночь выдалась темная, хотя полная луна взошла, как раз когда я миновал последние сады и вышел на болота.
За черной их далью светила узкая полоска чистого неба, - огромная красная луна едва на ней умещалась.
Через несколько минут она поднялась выше и скрылась за низко нависшей грядой облаков.
Уныло завывал ветер, на болотах было очень тоскливо.
Человек, попавший сюда впервые, просто не выдержал бы этой тоски, и даже у меня так сжалось сердце, что я заколебался - не повернуть ли обратно.
Но я знал болота с детства, не заплутался бы здесь и в более темную ночь, и раз уж я сюда приехал, никаких предлогов для отступления у меня не было.
Итак, приехав сюда против своего желания, я против желания пошел дальше.
Путь мой лежал не в ту сторону, где находился наш дом, и не в ту, где мы когда-то ловили беглых.
Плавучая тюрьма была далеко позади меня, и огонь старого маяка на песчаной косе я видел, только когда оглядывался.
Печь, где жгли известь, я знал так же хорошо, как старую батарею, но их разделяло много миль пустынных болот, и если бы в ту ночь в обеих этих точках горели огни, между ними тянулась бы длинная черная линия горизонта.
Вначале я кое-где закрывал за собой ворота в изгородях и несколько раз останавливался, давая время коровам, разлегшимся на сухой тропинке, подняться и неуклюже убрести в траву и камыш.
Но вскоре все вокруг меня словно вымерло, я остался совсем один.
И еще полчаса я шел, прежде чем приблизился к печи.
Известь горела, издавая тяжелый, удушливый запах, но рабочих не было видно, - огонь зажгли на всю ночь.
Тут же была небольшая каменоломня.
Она приходилась прямо у меня на дороге, и по брошенным ломам и тачкам я убедился, что еще сегодня здесь работали.
Когда тропинка, поднявшись из карьера, снова вывела меня на уровень болот, я увидел, что в доме у шлюза светится огонек.
Я ускорил шаги и постучал в дверь.
В ожидании ответа я огляделся, заметил, что шлюз заброшен и разваливается, что дом - деревянный, с черепичной крышей - недолго еще будет служить защитой от непогоды (скорее всего он и сейчас уже пропускает ветер и дождь), что ил и тина кругом густо затянуты известью, а зловонные пары от печи наплывают на меня медленно и неумолимо.
Между тем ответа не было, и я постучал еще раз.
Снова никакого ответа - и я нажал на щеколду.
Она поддалась под моей рукой, и дверь приотворилась.
Заглянув в дом, я увидел зажженную свечу на столе, скамью и тюфяк на козлах.
Над головой я заметил чердак и крикнул:
"Кто-нибудь тут есть?", но ответа не последовало.