- Твоя работа, что меня оттуда погнали?
Твоя?
Говори!
- А что мне оставалось?
- За одно это тебя убить мало.
А как ты смел втереться между мной и одной особой, которая мне нравилась?
- Когда это?
- А всегда.
Дня не было, чтобы ты меня не порочил при ней.
- Ты сам себя порочил, сам себя и вини.
Я бы тебе ничем не мог напортить, если бы ты сам себе не портил.
- Врешь!
И ты, значит, не пожалел бы ни трудов, ни денег, чтобы убрать меня из нашей округи? - Он повторил слова, которые я сказал Бидди при нашей последней встрече.
- Так вот послушай и намотай себе на ус: сегодня тебе и вовсе имело бы смысл убрать меня из нашей округи.
Да, да, хотя бы на это ушли все твои денежки до последнего фартинга!
То была правда - я особенно ясно это почувствовал, когда он, по-собачьи оскалив зубы, погрозил мне своей огромной ручищей.
- Что ты со мной сделаешь?
- А то сделаю, - сказал он и, встав, чтобы получше размахнуться, со всей силы треснул кулаком по столу, - что убью тебя насмерть.
Пригнувшись близко к моему лицу, он медленно разжал кулак, провел ладонью по губам, точно у него слюнки текли, на меня глядя, и опять уселся.
- Ты старому Орлику сызмальства поперек дороги стоял.
Ну, так нынче он тебя спихнет с дороги.
Хватит!
Кончено твое дело.
Холод смерти объял меня.
В отчаянии я окинул взглядом свою западню, ища хоть какой-нибудь лазейки; но лазейки не было.
- Мало того, - сказал он, снова наваливаясь локтями на стол.
- Я от тебя ни тряпки, ни косточки не оставлю.
Убью и брошу в печь - я до нее двух таких, как ты, дотащу - пусть люди думают, что хотят, узнать они ничего не узнают.
С непостижимой быстротой я представил себе все последствия такой смерти.
Отец Эстеллы решит, что я его бросил на произвол судьбы, он попадет в лапы властей и погибнет, обвиняя меня; даже Герберт усомнится во мне, когда вспомнит мою записку и услышит, что я всего на минуту подходил к калитке мисс Хэвишем; Джо и Бидди никогда не узнают, как глубоко я сегодня почувствовал свою вину перед ними, никто никогда не узнает, что я пережил, каким хотел быть верным и честным, какие вытерпел мучения.
Смерть, ожидавшая меня, была ужасна, но еще много ужаснее был страх, что после смерти меня незаслуженно осудят.
Мысли мои неслись так неудержимо, что злодей еще не договорил, а я уже ощущал, как меня презирают нерожденные поколения - дети Эстеллы, их дети...
- Пока я тебя не пристукнул, как барана, - говорил Орлик, - а ты этого дождешься, для того я тебя и привязывал, - я на тебя вдоволь нагляжусь да вдоволь над тобой потешусь.
Ух ты, дьявол!
У меня мелькнула мысль снова позвать на помощь, хотя кому, как не мне, было знать, что помощи в этой пустыне ждать неоткуда.
Но при виде его мерзкой радости гнев и презрение придали мне мужества, и я крепко сжал губы.
Что бы ни было, решил я, нельзя унижаться перед ним, а нужно сопротивляться, пока хватит сил, до последнего.
Пусть в этот страшный час я ни к кому не питал зла; пусть я смиренно молил всевышнего о прощении; пусть сердце у меня болело при мысли, что я не простился и уже не смогу проститься с теми, кто был мне дорог, не смогу им ничего объяснить, ни просить, чтобы они не судили слишком строго мои заблуждения, - но его я и сейчас убил бы не задумываясь.
Он, видимо, выпил, глаза у него были красные и воспаленные.
На шее висела жестяная фляжка, - так он в прежние дни носил с собой еду и питье.
Он поднес фляжку к губам, глотнул; и я почувствовал крепкий запах спиртного, проступавшего багровыми пятнами у него на лице.
- Волчонок! - сказал он, снова навалившись на стол.
- Старый Орлик тебя сейчас кое-чем порадует: ведь это ты сгубил свою ведьму-сестру.
И опять - он еще говорил, медленно и нескладно, а в сознании у меня с той же непостижимой быстротою уже пронеслось все с начала до конца - нападение на мою сестру, ее болезнь и смерть.
- Нет, ты, негодяй! - сказал я.
- А я тебе говорю - это твоих рук дело, все через тебя произошло! - вспылил он и, схватив ружье, с силой рассек им воздух.
- Я к ней подобрался сзади, все равно как нынче к тебе, да как дал ей!
Думал, что насмерть ее укокошил, и, будь там поблизости такая вот печь, уж ей бы не ожить.
Но это все не Орлик сделал, а ты.
Тебе вечно поблажки давали, а его ругали да били.