Их отличительные признаки мы хорошо запомнили.
Так отрадно было наконец-то приступить к осуществлению нашего замысла, что мне уже не верилось - неужели я всего несколько часов назад был близок к отчаянию.
Свежий воздух, солнце, движение на реке, движение самой реки - этой живой дороги, которая, казалось, сочувствовала нам, подбадривала нас и подгоняла, - все вливало в меня новые надежды.
Я огорчался тем, что в лодке от меня так мало пользы; но трудно было найти лучших гребцов, чем мои два товарища, - вот такими сильными, ровными взмахами они могли грести весь день.
В то время пароходное движение на Темзе было не столь велико, как теперь, зато весельных лодок встречалось гораздо больше.
Парусных угольщиков, каботажных судов и барок было, пожалуй, столько же, но число пароходов, больших и малых, увеличилось с тех пор раз в десять, а то и в двадцать.
В этот день, несмотря на ранний час, по реке уже сновали бесчисленные гребные лодки, и бесчисленные баржи тянулись вниз с отливом; по все же плавать в черте города было тогда не в пример проще теперешнего, и мы бодро неслись вперед среди множества яликов и шлюпок.
Уже остались позади старый Лондонский мост, и старый Биллингстетский рынок с устричными баркасами и голландскими шлюпами, и Белая башня Тауэра, и Ворота изменников *, и мы оказались в самой оживленной части порта.
Здесь грузились и разгружались пароходы из Лита, Абердина, Глазго, казавшиеся нам снизу неимоверно высокими; здесь на десятках угольщиков поднимали из трюмов уголь и с грохотом переваливали его через борт на баржи; здесь стоял завтрашний пароход на Роттердам, который мы внимательно оглядели, и здесь же второй, на Гамбург, - мы проскочили под самым его бушпритом.
И вот уже у меня сильнее забилось сердце, - со своего места на корме я завидел впереди берег Мельничного пруда и лестницу.
- Он там? - спросил Герберт.
- Нет еще.
- Ну и правильно.
Он должен сойти, только когда заметит нас.
А сигнал видно?
- Отсюда еще не вижу... нет, кажется, вижу... А вот и он сам!
Навались!
Легче, Герберт.
Суши весла!
Лодка едва коснулась лестницы, и вот он уже сел в нее, и мы понеслись дальше.
У него был с собой грубый матросский плащ и черная парусиновая сумка, - заправский портовый лоцман, да и только.
- Милый мальчик! - сказал он, усевшись, и тронул меня за плечо.
- Молодец мальчик, не подвел.
Ну, спасибо тебе, спасибо!
И снова мы лавируем среди сотен судов и суденышек, вправо, влево, увертываемся от ржавых цепей, растрепанных пеньковых канатов, подпрыгивающих буйков, на ходу окунаем в воду плывущие по ней сломанные корзины, разгоняем стайки щепок и стружек, режем пятна угольной пыли: вправо, влево, под деревянными фигурами на форштевне "Джона Сандерландского", держащего речь к ветрам (удел многих Джонов на свете!), и "Бетси Ярмутской", красавицы с крепкой грудью и круглыми глазами, на два дюйма торчащими из орбит; вправо, влево, между верфей, где не смолкая стучат молотки и пилы ходят по дереву, где грохочут машины, работают насосы на кораблях, давших течь, и скрипят лебедки, где корабли берут курс в открытое море и какие-то морские чудища во всю глотку переругиваются через фальшборт с матросами на лихтерах; вправо, влево, и наконец - вон из этого столпотворения, туда, где юнги могут убрать свои кранцы - хватит, мол, ловить рыбу в мутной воде, - и свернутые паруса могут раздуться на вольном ветру.
У лестницы, куда мы подходили взять Провиса, и позже, я все время поглядывал - не наблюдают ли за нами, но ничего подозрительного не заметил.
Уж конечно, никакая лодка не шла следом за нашей ни сейчас, пи раньше.
Если бы я обнаружил такую лодку, то пристал бы к берегу и вынудил сидящих в ней либо обогнать нас, либо выдать свои намерения.
Но по всем признакам нам ниоткуда ничто не грозило.
Провис надел свой длинный плащ и, как я уже сказал, прекрасно подходил к окружающей картине.
Меня удивило, что он казался спокойнее нас всех (впрочем, это, возможно, объяснялось тем, какую страшную жизнь он прожил).
То не было равнодушие, - он сказал мне, что надеется еще увидеть своего джентльмена лучшим из лучших в чужой стране; не замечал я в нем и смиренной покорности судьбе, - просто он не желал волноваться раньше времени.
Когда опасность придет, он встретит ее мужественно, но к чему забегать вперед?
- Кабы ты знал, до чего это хорошо, мой мальчик, - сказал он мне, - сидеть возле моего мальчика да покуривать, после того как столько дней был заперт в четырех стенах, - ты бы мне позавидовал.
Но тебе этого не понять.
- Мне кажется, я понимаю всю сладость свободы, - сказал я.
- Может быть, - сказал он, важно покачав головой, - по все же не настолько понимаешь, как я.
Для этого, мой мальчик, надо под замком посидеть, как я... Да что там, не буду я говорить недостойных слов.
Мне подумалось - как же он в таком случае мог ради владевшей им фантазии подвергнуть опасности не только свою свободу, но и жизнь?
А потом я сообразил, что ему, не в пример другим людям, свобода, не связанная с опасностью, представлялась чем-то противоестественным.
Как видно, догадка моя была близка к истине, потому что он, покурив немного, продолжал:
- Видишь ли, мой мальчик, когда я жил там, на другом конце света, меня все время тянуло сюда, на этот конец; и шибко мне там наскучило, хоть я и богател день ото дня.
Мэгвича все знали, Мэгвич мог ездить куда хотел и делать что хотел, и никто на него внимания не обращал.
Ну, а здесь, милый мальчик, мною куда больше интересуются, вернее сказать - стали бы интересоваться, кабы знали, где я есть.
- Если все будет хорошо, - сказал я, - завтра вы опять окажетесь на свободе и в полной безопасности.
- Что ж, - сказал он и глубоко вздохнул, - будем надеяться.
- А вы не очень надеетесь?
Он окунул руку в воду и сказал, улыбаясь с той мягкостью, которую я уже в нем подметил:
- Да нет, мой мальчик, отчего же.
Вон, видишь, как у нас все идет ладно да гладко.