Я не понял, но промолчал.
- То-то и есть, - продолжал Джо.
- Однако ж кому-то надо варить похлебку, не то похлебка не сварится, понято, Пип?
Это я понял, и так и сказал.
- По этой самой причине отец слова против того не вымолвил, чтобы я шел работать; я и пошел работав, по той же части, что и он, - только он-то ни по какой части ничего не делал, - и работал я на совесть, это ты можешь мне поверить, Пип.
Скоро я уже мог его содержать, и содержал до самых тех пор, пока его не хватил покалиптический удар.
И было у меня такое желание, чтобы у него на могиле значилось, что хотя не без грехов он свой прожил век, читатель, помни, он был предобрый человек.
Джо произнес это двустишие так выразительно и с такой явной гордостью, что я спросил, уж не сам ли он это сочинил.
- Сам, - ответил Джо.
- Единым духом сочинил.
Точно подкову одним ударом выковал.
Со мной сроду такого не бывало - я даже себе не поверил, - сказать по правде, просто диву дался, как это у меня вышло.
Так вот, я и говорю, Пип, было у меня такое желание, чтобы это вырезали у него на могильной плите; но стихи денег стоят, как их ни вырезай - крупными буквами или мелкими, - и дело не выгорело.
Похороны и без того недешево обошлись, а те деньги, что остались, нужны были для матери.
У нее здоровье сильно сдало, совсем была никуда.
Она, бедная, ненамного его пережила, пришло время и ее косточкам успокоиться.
Голубые глаза Джо подернулись влагой, и он потер сначала один глаз, потом другой самым неподходящим для этого дела предметом - круглой шишкой на рукоятке кочерги.
- Остался я тогда один-одинешенек, - сказал Джо. - А потом познакомился с твоей сестрой.
Имей в виду, Пип, - Джо посмотрел на меня решительно и твердо, словно знал, что я с ним не соглашусь, - твоя сестра - видная женщина.
Я невольно отвел глаза и с сомнением покосился на огонь.
- Что бы там люди ни говорили, Пип, будь то среди родных или, к примеру сказать, в деревне, но твоя сестра, - и Джо закончил, отбивая каждый слог кочергой по решетке, - вид-на-я женщина.
Не в силах придумать лучшего ответа, я сказал только:
- Я рад, что ты так считаешь, Джо.
- Вот и я тоже, - подхватил Джо.
- Я тоже рад, что я так считаю, Пип.
А что немножко красна, да немножко кое-где костей многовато, так неужели мне на это обижаться можно?
Я глубокомысленно заметил, что если уж он на это не обижается, то другим и подавно нечего.
- Вот-вот, - подтвердил Джо.
- Так оно и есть.
Ты правильно сказал, дружок.
Когда я познакомился с твоей сестрой, здесь только и разговоров было о том, как она тебя воспитывает своими руками.
Все ее за это хвалили, и я тоже.
А уж ты, - продолжал Джо с таким выражением, будто увидел что-то в высшей степени противное, - кабы ты мог знать, до чего ты был маленький да плохонький, ты бы и смотреть на себя не захотел.
Не слишком довольный таким отзывом, я сказал:
- Ну что говорить обо мне, Джо.
- А как раз о тебе и шел разговор, Пип, - возразил Джо с простодушной лаской.
- Когда я предложил твоей сестре, чтобы, значит, нам с ней жить и чтобы обвенчаться, как только она надумает переехать в кузницу, я ей тут же сказал:
"И ребеночка приносите.
Бедный ребеночек, говорю, господь с ним, для него в кузнице тоже место найдется".
Я расплакался и, бросившись Джо на шею, стал просить у него прошенья, а он выпустил из рук кочергу, чтобы обнять меня, и сказал:
- Не плачь, дружок! Мы же с тобой друзья, верно, Пип?
Когда я немного успокоился, Джо снова заговорил:
- Вот такие-то дела, Пип.
Так оно и обстоит.
И когда ты начнешь меня обучать, Пип (только я тебе вперед говорю, я к ученью тупой, очень даже тупой), пусть миссис Джо лучше не знает, что мы с тобой затеяли.
Надо будет это, как бы сказать, втихомолку устроить.
А почему втихомолку?
Сейчас я тебе скажу, Пип.
Он снова взял в руки кочергу, без чего, вероятно, не мог бы продвинуться ни на шаг в своем объяснении.
- Твоя сестра, видишь ли, адмиральша.