И еще одного обстоятельства я сперва никак не мог попять, а потом понял к великому своему огорчению: по мере того как я выздоравливал и набирался сил, в обращении Джо со мной стала проскальзывать какая-то натянутость.
Пока я был слаб и всецело зависел от его помощи, он говорил со мной, как бывало в детстве, называл меня по-старому то "Пип", то "дружок", и слова эти звучали для меня музыкой.
Я и сам говорил с ним, как в детстве, счастливый тем, что он это позволяет.
Но постепенно, в то время как я крепко держался за старые привычки, Джо стал от них отходить; и я, удивившись сначала, вскоре понял, что причина этого кроется во мне и виною этому - не кто иной, как я сам.
Да!
Разве я не дал Джо повода сомневаться в моем постоянстве, предполагать, что в счастье я к нему охладею и отвернусь от него?
Разве я не заронил в его простое сердце опасение, что, чем крепче я буду становиться, тем меньше он будет мне нужен, и что лучше вовремя отпустить меня, не дожидаясь, пока я сам вырвусь и уйду?
Особенно ясно я заметил в нем эту перемену, когда в третий или четвертый раз, опираясь на его руку, прогуливался в садах Тэмпла.
Мы хорошо посидели на солнышке, любуясь рекой, а потом я поднялся и сказал:
- Смотри-ка, Джо!
Я уже могу ходить без помощи.
Вот увидишь - дойду один до самого дома.
- Только чтобы не переутомляться, Пип, - сказал Джо, - а то чего же лучше, сэр.
Последнее слово больно меня резнуло, но мог ли я упрекнуть его?
Я прошел только до ворот сада, а потом сделал вид, что страшно устал, и попросил Джо дать мне опереться на его руку.
Джо тотчас подставил руку, но вид у него был задумчивый.
И я тоже задумался; полный сожалений о прошлом, я решал трудный вопрос: как воспрепятствовать этой перемене в Джо.
Не скрою, мне было совестно рассказать ему, в, каком печальном положении я очутился; но я думаю, что это нежелание можно отчасти оправдать.
Я знал, что он захочет помочь мне из своих скромных сбережений, но знал и то, что я не должен этого допустить.
Оба мы провели вечер в задумчивости.
Но перед тем как уснуть, я принял решение - переждать еще день, благо завтра воскресенье, а с новой недели начать новую жизнь.
В понедельник утром я поговорю с Джо об этой перемене в его обращении, поговорю с ним по душам, без утайки, открою ему мою заветную мечту (то самое "во-вторых", о котором уже упоминалось) и почему я еще не знаю, ехать ли мне к Герберту или нет, и тогда эта тягостная перемена бесследно исчезнет.
Когда мои мысли таким образом прояснились, прояснилось и лицо Джо, словно он одновременно со мной тоже принял какое-то решение.
Воскресенье прошло у нас как нельзя более мирно, - мы уехали за город, погуляли в поле.
- Я благодарен судьбе за свою болезнь, Джо, - сказал я.
- Пип, дружок, вы теперь, можно сказать, поправились, сэр.
- Это было для меня замечательное время, Джо.
- И для меня тоже, сэр, - отозвался Джо.
- Этих дней, что мы провели с тобой, Джо, я никогда не забуду.
Я знаю, некоторые вещи я на время забыл; но этих дней я не забуду никогда.
- Пип, - заговорил Джо торопливо, словно чем-то смущенный, - время мы провели расчудесно.
А уж что было, сэр, то прошло.
Вечером, когда я улегся, Джо, как всегда, зашел ко мне в комнату.
Он справился, так же ли хорошо я себя чувствую, как с утра.
- Да, Джо, милый, ничуть не хуже.
- И сил у тебя, дружок, все прибавляется?
- Да, Джо, с каждым днем.
Своей большой доброй рукой Джо потрепал меня по плечу, накрытому одеялом, и сказал, как мне показалось, немного хрипло:
- Покойной ночи.
Наутро я встал свежий, чувствуя, что еще больше окреп за эту ночь, и полный решимости все рассказать Джо немедленно, еще до завтрака.
Я оденусь, войду к нему в комнату, и как же он удивится - ведь до сих пор я вставал очень поздно.
Я вошел к нему в комнату, но его там не оказалось.
Мало того, исчез и его сундучок.
Тогда я поспешил к обеденному столу и увидел на нем письмо Вот все, что в нем было написано:
"Не смею вам мешать, а потому уехал как ты теперь совсем поправился милый Пип и обойдешься без Джо.
PS Всегда были друзьями".
В письмо была вложена расписка в получении долга, за который меня чуть не арестовали.
До самой этой минуты я тешил себя мыслью, что мой кредитор махнул на меня рукой или решил дождаться моего выздоровления.
Мне и в голову не приходило, что деньги заплатил Джо; но это было именно так - расписка была выдана на его имя.
Что мне теперь оставалось, как не отправиться следом за ним в милую старую кузницу и там во всем ему открыться, попенять ему, и покаяться перед ним, и высказать наконец то самое "во-вторых", которое зародилось у меня как смутное нечто, а теперь вылилось в ясное и твердое намерение?