Оставьте в покое чайник.
Хуже я ничего не мог придумать, - мистер Памблчук только того и ждал.
- Да, молодой человек, - сказал он и, выпустив ручку чайника, отступил шага на два от моего стола и продолжал с таким расчетом, чтобы его слышали хозяин и слуга, стоявшие в дверях.
- Да, я оставлю чайник в покое.
Вы правы, молодой человек, на этот раз вы правы.
Я забылся, я позволил себе позаботиться о вас, искренна желая, чтобы ваш организм, ослабленный излишествами, почерпнул новые силы в здоровой пище ваших предков.
А между тем, - сказал Памблчук, оборачиваясь к хозяину и слуге и указуя на меня, - это он, тот, с кем я резвился в счастливые дни его детства!
Не говорите мне, что этого не может быть, я вам говорю - это он!
Оба что-то тихо пробормотали в ответ.
Особенно сильно его доводы, казалось, подействовали на слугу.
- Это он, - продолжал Памблчук, - тот, кого я катал в моей тележке.
Кого у меня на глазах воспитывали своими руками.
Он, чьей сестре я приходился дядей, по мужу, а нарекли ее по родной матери Джорджиана Мария, - пусть только попробует это отрицать!
Слуга, казалось, был убежден, что отрицать это я не посмею, а значит - дело мое скверно.
- Молодой человек, - сказал Памблчук и по старой привычке покрутил головой, точно штопором, - вы направляетесь к Джозефу.
Вы спрашиваете, какое мне дело до того, куда вы направляетесь?
А я говорю вам, сэр, вы направляетесь к Джозефу.
Слуга кашлянул, точно вежливо приглашал меня с Этим согласиться.
- А теперь, - заявил Памблчук, и у меня даже скулы свело, так ясно слышалось в его тоне, что каждое слово Этого поборника добродетели является неопровержимой истиной, - я вас научу, что сказать Джозефу.
Вот здесь перед нами хозяин "Кабана", человек известный и уважаемый в нашем городе, а вот Уильям, по фамилии Поткинс, если память мне не изменяет.
- Правильно, сэр, - сказал Уильям.
- В их присутствии, ---продолжал Памблчук, - я научу вас, молодой человек, что сказать Джозефу.
Вы скажете:
"Джозеф, не далее как сегодня я видел моего первого благодетеля, человека, которому я обязан своим счастьем.
Имен упоминать я не буду, Джозеф, но так его называют добрые люди, и его-то я сегодня и видел".
- Клянусь, что здесь я его не вижу, - сказал я.
- Вы и это ему скажите, - подхватил Памблчук.
- Скажите, что вы это сказали, и я убежден, что даже Джозеф удивится вашим словам.
- О нет, ошибаетесь, - сказал я, --И не подумает.
- Вы скажете, - продолжал Памблчук, - "Джозеф, я видел этого человека, и он не таит злобы ни на меня, ни на тебя.
Он видит тебя насквозь, Джозеф, ему известно и упрямство твое и невежество; и меня он видит насквозь, Джозеф, и ему известна моя неблагодарность.
Да, Джозеф", скажете вы, - и тут Памблчук покачал головой и погрозил мне пальцем, - "он знает, что обыкновенное человеческое чувство благодарности мне решительно чуждо.
Уж он это знает, как никто другой, Джозеф.
Ты-то этого не знаешь, Джозеф, с чего бы тебе это знать, ну, а он знает".
Даже помня его с детства, я был удивлен, как у этого велеречивого болвана хватает наглости так со мной разговаривать.
- Вы скажете:
"Джозеф, он просил меня кое-что тебе передать, и я это исполняю: в моем унижении он видит перст божий.
Уж ему-то знаком этот перст, Джозеф, и здесь он его видит совершенно ясно.
Этот перст начертал: Возмездие за неблагодарность к первому благодетелю, кому ты обязан своим счастьем.
Но еще этот человек сказал, Джозеф, что он не жалеет о том, что сделал.
Нисколько.
Это было хорошее дело, доброе дело, благое дело, и он завтра же сделал бы это снова".
- Очень жаль, - заметил я с сердцем, возобновляя прерванный завтрак, - что этот человек не сказал, что именно он сделал и сделал бы снова.
- Хозяин "Кабана"! - теперь Памблчук обращался к публике. - И Уильям!
Я разрешаю вам, если вы того пожелаете, упомянуть при встрече с любым жителем нашего города, что это было хорошее дело, доброе дело, благое дело и что он завтра же сделал бы это снова.
С этими словами мошенник Памблчук величественно пожал им обоим руки и удалился, предоставив мне не столько восхищаться его праведным поступком, сколько гадать, в чем же этот поступок все-таки состоял.
Вскоре после него я тоже вышел из гостиницы и, проходя по Торговой улице, увидел, что он стоит на пороге своей лавки и разглагольствует (несомненно все о том же) перед кучкой избранных слушателей, проводивших меня весьма неласковыми взглядами, когда я шел мимо них по другому тротуару.
Но тем приятнее было обратиться мыслью к Бидди и Джо, чья великая скромность словно засияла еще ярче рядом с этим беспардонным бахвальством.
Я шел к ним - медленно, потому что ноги еще плохо меня слушались, но чувствуя, что с каждым шагом у меня все легче становится на душе и все дальше позади остается спесь и притворство.
Погода была чудесная.