Через месяц меня уже не было в Англии, через два месяца я поступил клерком в торговый дом Кларрикер и Кo, а через четыре - впервые оказался в весьма ответственной должности.
Ибо потолочная балка над гостиной у Мельничного пруда перестала дрожать от рева старого Билла Барли, и Герберт уехал, чтобы обвенчаться с Кларой, а меня на время своего отъезда оставил возглавлять Восточное отделение.
Много лет протекло до того, как я стал третьим компаньоном; но я жил тихо и спокойно с Гербертом и его женой, жил очень скромно, понемногу выплачивал свои долги и все время поддерживал переписку с Бидди и Джо.
Лишь после того как я вошел в дело, Кларрикер выдал меня Герберту, заявив, что достаточно долго хранил тайну его служебной удачи и больше не желает.
Итак, Герберт все узнал, и не было границ его изумлению и благодарности, и дружба наша стала еще крепче.
Не следует полагать, что наш торговый дом чем-нибудь прославился или что мы загребали горы денег.
Мы не вершили особенно крупных дел, но пользовались добрым именем, и честно трудились, и жили безбедно.
Столь многим мы были обязаны неиссякаемой энергии и бодрости Герберта, что я часто дивился, как он мог произвести на меня впечатление человека, не приспособленного к жизни, пока в один прекрасный день меня не осенила мысль, что неприспособленным-то, пожалуй, был в то время не он, а я.
ГЛАВА LIX
Одиннадцать лет прошло с тех пор, как я в последний раз виделся с Джо и Бидди - хотя мысленно я, живя на Востоке, часто видел их перед собой, - когда однажды декабрьским вечером, часа через два после наступления темноты, я тихо взялся за щеколду двери нашего старого дома.
Я нажал ее так тихо, что никто не услышал, и осторожно заглянул в кухню.
Там, на прежнем своем месте у огня, с трубкой в зубах, все такой же крепкий и бодрый, хотя и поседевший немного, сидел Джо; а в уголке, отгороженный коленом Джо, примостился на моей низенькой скамеечке и глядел на огонь... снова я, маленький Пип!
- Мы назвали его Пипом в честь тебя, дружок, - сказал Джо, с радостью заметив, что я уселся на табуретку рядом с мальчуганом (но не стал ерошить ему волосы!), - и надеялись, что он будет хоть немножко похож на тебя, да, кажется, так оно и есть.
Мне тоже так казалось, - а на следующее утро я повел малыша гулять, и мы славно поговорили, в совершенстве понимая друг друга.
Мы побывали на кладбище, где я усадил его на некий надгробный камень, и он показал мне с этого возвышения, в какой могиле покоится Филип Пиррип, житель сего прихода, а также Джорджиана, супруга вышереченного.
- Бидди, - сказал я, когда мы беседовали с ней после обеда и маленькая ее дочка заснула у нее на руках, - мне очень хочется взять Пипа к себе, хотя бы на время.
- Нет, зачем же, - ласково сказала Бидди.
- Тебе нужно жениться.
- То же самое говорят мне и Герберт с Кларой, но я навряд ли женюсь, Бидди.
Я так прижился у них, что где уж там.
Я давно считаю себя старым холостяком.
Бидди взглянула на свою девочку, поцеловала ее кулачок, а потом протянула мне теплую материнскую руку, которой только что касалась ребенка.
Этим жестом и легким прикосновением обручального кольца многое было сказано.
- Милый Пип, - промолвила Бидди, - ты уверен, что не тоскуешь по ней?
- Ну конечно... кажется, уверен, Бидди.
- Скажи мне, как старому другу.
Ты совсем ее забыл?
- Дорогая Бидди, я не забыл ничего, что было значительного в моей жизни, я вообще почти ничего не забыл.
Но эта жалкая мечта, как я когда-то называл ее, эта мечта развеялась, Бидди, развеялась навсегда!
Однако, произнося эти слова, я втайне лелеял намерение в тот же вечер посетить место, где стоял старый дом, посетить его без свидетелей, в память о ней.
Да, в память Эстеллы.
До меня доходили слухи, что жизнь ее сложилась очень несчастливо и что она разъехалась с мужем, который жестоко с ней обращался и заслужил широкую известность как образец высокомерия и скупости, подлости и самодурства.
Слышал я и о гибели ее мужа - от несчастного случая, вызванного его зверским обращением с лошадью.
Избавление это пришло около двух лет тому назад; вполне могло случиться, что она опять вышла замуж.
Мы отобедали рано, так что я и после нашего задушевного разговора с Бидди успел бы попасть в город засветло.
Но я не торопился, дорогой поглядывал на знакомые места, вспоминал прежние дни; и когда я пришел туда, где раньше стоял Сатис-Хаус, дневной свет уже совсем померк.
Теперь здесь не было ни дома, ни пивоварни, ни других построек, уцелела только стена старого сада.
Опустевший участок обнесен был дощатым забором, я заглянул через него и увидел, что кое-где старый плющ снова пустил побеги и затянул зеленым ковром низкие холмики щебня и мусора.
Калитка в заборе стояла приотворенная, я толкнул ее и вошел.
С полудня в воздухе повис холодный, серебристый туман, и луна еще не рассеяла его.
Но сквозь туман проглядывали звезды, луна уже всходила, и вечер был не темный.
Я мог безошибочно определить, где находилась какая часть дома, и где была пивоварня, и ворота, и бочки.
Припомнив все это и бросив взгляд на заросшую садовую дорожку, я увидел на ней одинокую человеческую фигуру.
Как видно, меня заметили: фигура, двигавшаяся навстречу мне, остановилась.
Подойдя поближе, я разглядел, что это женщина.
Когда я подошел еще ближе, она повернула было прочь, но потом, как бы раздумав, дала мне с собой поравняться.
Тут она вздрогнула, словно изумившись чему-то, произнесла мое имя, и я воскликнул:
- Эстелла!
- Я сильно изменилась.
Удивительно, как вы меня узнали.