"Она?".
Но так как на этой провинности его застигла миссис Джо, он, как всегда в подобных случаях, примирительно посмотрел на нее и почесал переносицу.
- Ну? - прикрикнула сестра.
- На что уставился?
Или в доме пожар?
- Как, стало быть, здесь кто-то говорил "Она". - вежливо намекнул Джо.
- А разве она не она? - вскинулась сестра.
- Или, может быть, по-твоему, мисс Хэвишем - он?
Но до такого, пожалуй, даже ты не додумаешься.
- Мисс Хэвишем, это которая в нашем городе? - спросил Джо.
- А разве есть мисс Хэвишем, которая в нашей деревне? - съязвила сестра.
- Она хочет, чтобы мальчишка приходил к ней играть.
И он, конечно, пойдет к ней.
И пусть только попробует не играть, - прибавила миссис Гарджери, грозным потряхиванием головы побуждая меня к беспечной резвости и веселью, - уж я ему тогда покажу!
Я слыхал кое-что о мисс Хэвишем из нашего города, - о ней слыхали все, на много миль в округе. Говорили, что это необычайно богатая и суровая леди, живущая в полном уединении, в большом мрачном доме, обнесенном железной решеткой от воров.
- Надо же! -протянул изумленный Джо.
- А откуда она, интересно, знает Пипа?
- Вот олух! - вскричала сестра.
- Кто тебе сказал, что она его знает?
- Как, стало быть, здесь кто-то говорил, - снова вежливо намекнул Джо, - что, дескать, она хочет, чтобы он приходил к ней играть.
- А не могла она разве спросить дядю Памблчука, нет ли у него на примете какого-нибудь мальчика, чтобы приходил к ней играть?
И не может разве быть, чтобы дядя Памблчук арендовал у нее участок и иногда - не стоит говорить раз в полгода или в три месяца, это не твоего ума дело, - иногда ходил к ней платить за аренду?
И не могла она, что ли, его спросить, нет ли у него на примете мальчика, чтобы приходил к ней играть?
А дядя Памблчук, который всегда о нас думает и заботится, - хоть ты, Джозеф, кажется, с этим не согласен (она произнесла это с глубокой укоризной, словно он был самым бесчувственным племянником на свете), не мог он разве упомянуть об этом мальчишке, что стоит тут и хорохорится (клянусь, я этого не делал!), даром что с колыбели сидит у меня на шее?
- Хорошо сказано! - воскликнул дядя Памблчук.
- Что верно, то верно!
В самую точку!
Теперь, Джозеф, тебе все ясно.
- Нет, Джозеф, - сказала сестра все так же укоризненно, в то время как Джо продолжал виновато почесывать переносицу, - тебе, хоть ты, может быть, этого не подозреваешь, еще не все ясно.
Ты, наверно, решил, что все, ан нет, Джозеф.
Ты еще не знаешь, что дядя Памблчук подумал: как знать, а может, мальчик там свое счастье найдет, и предложил сегодня же отвезти его в город в своей тележке и взять к себе переночевать, а завтра утром самолично доставить к мисс Хэвишем.
О господи милостивый! - внезапно крикнула сестра, яростно сдергивая с себя капор, - что же это я, заболталась со всякими разинями, когда дядя Памблчук ждет, и лошадка мерзнет на улице, а мальчишка весь в грязи да в саже от макушки до пят!
Тут она схватила меня, как орел ягненка, и, сунув лицом в деревянную шайку, а головой под кран, до тех пор мылила, и толкла, и месила, и терла, и скребла, и терзала, пока я совсем не ошалел. (Замечу кстати, что едва ли кто из ныне живущих столпов науки лучше меня знает, как болезненно действует на человеческую физиономию грубое прикосновение обручального кольца.)
Когда с омовением было покончено, меня одели в чистое, жесткое, как дерюга, белье, словно кающегося грешника во власяницу, и втиснули в самое узкое и неудобное платье.
В таком виде я был сдан мистеру Памблчуку, и он, приняв меня сугубо официально, точно шериф преступника, разразился фразой, которую, без сомнения, уже давно смаковал про себя:
- Будь вечно благодарен всем твоим друзьям, мальчик, особенно же тем, кто воспитал тебя своими руками!
- Прощай, Джо!
- Прощай, Пип, храни тебя бог, дружок!
Я еще никогда с ним не расставался, и от нахлынувших на меня чувств, а также от оставшейся в глазах мыльной пены, сначала даже не видел из тележки звезд.
Но потом они одна за другой засияли в небе, не пролив, однако, ни малейшего света на вопрос, почему, собственно, я должен идти играть к мисс Хэвишем и во что, собственно, я должен там играть.
ГЛАВА VIII
Владения мистера Памблчука на Торговой улице нашего городка были пропитаны особым, перечно-мучнистым духом, как и подобает владениям торговца зерном и семенами.
Мне представлялось, что он должен быть очень счастливым человеком, потому что в лавке у него так много маленьких выдвижных ящичков; а заглянув в те из них, что были поближе к полу, и увидев там завязанные нитками бумажные пакетики, я подумал, что в теплые дни семенам и луковицам, наверно, хочется вырваться из своих темниц и цвести на воле.
Эта мысль пришла мне в голову наутро после приезда.
С вечера меня сразу отправили спать в каморку на чердаке, где скат крыши проходил так низко над кроватью, что расстояние от черепицы до моих бровей было едва ли более фута.
В то же утро я обнаружил своеобразную связь между огородными семенами и плисовыми панталонами.
В плисовых панталонах ходил и сам мистер Памблчук и его приказчик; и почему-то общий вид и запах плиса так отдавал семенами, а общий вид и запах семян так отдавал плисом, что в моем представлении они как бы сливались воедино.
Тогда же я сделал еще одно наблюдение: торговая деятельность мистера Памблчука, казалось, состояла в том, чтобы поглядывать через улицу на седельника, который, казалось, занимался тем, что глаз не спускал с каретника, который, казалось, наживал деньги тем, что, заложив руки в карманы, разглядывал пекаря, который в свою очередь, скрестив руки на груди, глазел на бакалейщика, который стоял у дверей своей лавки и зевал, уставившись на аптекаря.
Выходило, что единственным, кто уделял внимание собственному делу, был часовщик, с увеличительным стеклом в глазу, неизменно склоненный над своим столиком и неизменно привлекавший взоры кучки досужих фермеров в холщовых блузах, толпившихся перед его витриной.
В восемь часов мистер Памблчук и я сели завтракать в комнате, выходившей во двор, в то время как приказчик пил чай и ел свою краюху хлеба с маслом, пристроившись на мешке с горохом в самом магазине.