В обществе мистера Памблчука я чувствовал себя отвратительно.
Мало того, что он разделял мнение моей сестры, будто пища моя предназначается единственно для умерщвления плоти, мало того, что он норовил дать мне как можно больше корок и как можно меньше масла, а в молоко подлил столько теплой воды, что честнее было бы обойтись вовсе без молока, - вдобавок ко всему этому разговор его сплошь состоял из арифметики.
В ответ на мое вежливое утреннее приветствие он вопросил:
"Сколько будет семью девять?"
А что я мог ему сказать, застигнутый врасплох, в чужом доме, и притом натощак?
Я был голоден, но едва я проглотил первый кусок, как на меня посыпались арифметические примеры, которых хватило на все время завтрака.
"Семь да четыре?
- Да восемь?
- Да шесть?
- Да два?
- Да десять?" и так далее.
Ответив на один вопрос, я только-только успевал сделать глоток, как уже слышал следующий; а мистер Памблчук, которому ничего не нужно было отгадывать, сидел, развалясь, на стуле и (да простится мне это выражение) как заправский обжора поедал горячие булочки с свиной грудинкой.
Вот почему я очень обрадовался, когда пробило десять часов и мы отправились к мисс Хэвишем, хотя я понятия не имел, как мне следует вести себя у этой незнакомой леди.
Через четверть часа мы подошли к ее дому - кирпичному, мрачному, сплошь в железных решетках.
Некоторые окна были замурованы; из тех, что еще глядели на свет божий, в нижнем этаже все были забраны ржавыми решетками; перед домом был двор, тоже обнесенный решеткой, так что мы, позвонив у калитки, стали ждать, чтобы кто-нибудь вышел нам отворить.
Заглянув внутрь (мистер Памблчук и тут нашел время спросить:
"Да четырнадцать?", но я сделал вид, что не слышу), я увидел в глубине двора большую пивоварню.
В пивоварне никто не работал, и видно было, что она бездействует уже давно.
В доме поднялось окошко, звонкий голосок спросил:
"Как фамилия?"
Мой спутник ответил:
"Памблчук".
Голос сказал:
"Правильно", окошко захлопнулось, и во дворе показалась нарядная девочка с ключами в руках.
- Вот, - сказал мистер Памблчук, - я привел Пипа.
- Это и есть Пип? - переспросила девочка; она была очень красивая и очень гордая с виду. - Входи, Пип.
Мистер Памблчук тоже шагнул было во двор, но она быстро притворила калитку.
- Простите, - сказала она, - вам разве угодно видеть мисс Хэвишем?
- Если мисс Хэвишем угодно видеть меня... - отвечал мистер Памблчук сконфузившись.
- Ах, вот как, - сказала девочка. - Нет, ей не угодно.
Это было сказано так хладнокровно и твердо, что мистер Памблчук, как ни было оскорблено его достоинство, ничего не мог возразить.
Он только окинул меня строгим взглядом - точно это я его обидел! - и удалился, но не раньше, чем произнес с упреком:
- Мальчик!
Да послужит твое поведение к чести тех, кто воспитал тебя своими руками.
Я уже боялся, что он вот-вот воротится и спросит через решетку:
"Да шестнадцать?", но этого не случилось.
Юная моя провожатая заперла калитку, и мы пошли к дому.
Двор был мощеный и чистый, но из щелей между плитами пробивалась трава.
Вправо уходила дорога к пивоварне; деревянные ворота, когда-то замыкавшие дорогу, стояли настежь, и все двери пивоварни стояли настежь, так что за ними видна была высокая ограда; и все было пусто и заброшено.
Холодный ветер казался здесь холодней, чем на улице; он пронзительно завывал, проносясь под крышей пивоварни, как воет ветер в снастях корабля в открытом море.
Заметив, что я смотрю на пивоварню, девочка сказала:
- Ты бы, мальчик, мог выпить все пиво, сколько его здесь ни варят, и ничего бы с тобой не было.
- Наверно, мог бы, мисс, - робко подтвердил я.
- Теперь здесь лучше и не пробовать варить пиво, все равно выйдет кислое, ты как думаешь, мальчик?
- Похоже на то, мисс.
- Впрочем, никто и не собирается пробовать, - добавила она. - С этим давно покончили, и все здесь так и будет стоять, пока не рассыплется.
А пива в погребах напасено столько, что можно бы утопить весь Мэнор-Хаус.
- Так называется этот дом, мисс?
- Это одно из его названий, мальчик.
- А у него есть и другие названия, мисс?