Я тут же сбился, что было вполне естественно, - ведь я чувствовал, что она только и ждет какого-нибудь промаха с моей стороны, - и она обозвала меня глупым, нескладным деревенским мальчиком.
- Что же ты ей не ответишь? - спросила мисс Хэвишем.
- Она наговорила тебе так много неприятного, а ты все молчишь.
Какого ты о ней мнения?
- Не хочется говорить, - замялся я.
- А ты скажи мне на ухо, - и мисс Хэвишем наклонилась ко мне.
- По-моему, она очень гордая, - сказал я шепотом.
- А еще?
- По-моему, она очень красивая.
- А еще?
- По-моему, она очень злая (взгляд Эстеллы, устремленный в это время па меня, выражал беспредельное отвращение).
- А еще?
- Еще я хочу домой.
- Хочешь уйти и никогда больше ее не видеть, хотя она такая красивая?
- Не знаю, может быть и захочется еще ее увидеть, только сейчас я хочу домой.
- Скоро пойдешь домой, - сказала мисс Хэвишем вслух.
- Доиграй до конца.
Если бы не та первая загадочная улыбка, я бы готов был поспорить, что мисс Хэвишем не умеет улыбаться.
На поникшем ее лице застыло угрюмое, настороженное выражение, - по всей вероятности, тогда же, когда все окаменело вокруг, - и, казалось, не было силы, способной его оживить.
Грудь ее ввалилась, - от этого она сильно горбилась, и голос потух, - она говорила негромко, глухим, безжизненным тоном; глядя на нее, каждый сказал бы, что вся она, внутренне и внешне, душою и телом, поникла под тяжестью какого-то страшного удара.
Эстелла опять обыграла меня и бросила свои карты на стол, словно гнушаясь победой, которую одержала над таким противником.
- Когда же тебе опять прийти? - сказала мисс Хэвишем.
- Сейчас подумаю.
Я хотел было напомнить ей, что нынче среда, по она остановила меня прежним нетерпеливым движением пальцев правой руки.
- Нет, нет!
Я знать не знаю дней недели, знать не знаю времен года.
Приходи опять через шесть дней.
Слышишь?
- Да, мэм.
- Эстелла, сведи его вниз.
Покорми его, и пусть побродит там, оглядится.
Ступай, Пип.
Следом за свечой я спустился вниз, так же как раньше поднимался следом за свечой наверх, и Эстелла поставила ее там же, откуда взяла.
Пока она не отворила наружную дверь, я бессознательно представлял себе, что на дворе давно стемнело.
Яркий дневной свет совсем сбил меня с толку, и у меня было ощущение, будто в странной комнате, освещенной свечами, я провел безвыходно много часов.
- Ты подожди здесь, мальчик, - сказала Эстелла и исчезла, затворив за собою дверь.
Оставшись один во дворе, я воспользовался этим для того, чтобы внимательно осмотреть свои шершавые руки и грубые башмаки, и пришел к печальному выводу.
Прежде эти принадлежности моей особы не смущали меня, теперь же они были мне в тягость.
Я решил спросить у Джо, почему он научил меня называть крестями карты, которые называются трефы.
Я пожалел, что Джо не получил более тонкого воспитания, которое могло бы пойти на пользу и мне.
Эстелла вернулась и принесла мне хлеба, мяса и небольшую кружку пива.
Кружку она поставила наземь, а хлеб и мясо сунула мне в руки, не глядя на меня, точно провинившейся собачонке.
Мне стало так обидно, тяжко, досадно, стыдно, гадко, грустно. - не могу подобрать верное слово для своего ощущения, одному богу ведомо, как называется эта боль, - что слезы выступили у меня на глазах.
При виде их взгляд девочки оживился: она обрадовалась, что довела меня до слез.
Это дало мне силы сдержать их и посмотреть на нее; тогда она презрительно тряхнула головой, хотя, кажется, поняла, что торжество ее было преждевременным, - и ушла.
А я, оставшись один, стал искать, куда бы спрятаться, и, забравшись за створку ворот, ведших к пивоварне, прислонился локтем к стене, а лицом уткнулся в рукав и заплакал.
Я плакал, и колотил ногой стену, и дергал себя за волосы - так горько было у меня на душе и такой острой была безымянная боль, просившая выхода.
Воспитание сестры сделало меня не в меру чувствительным.
Дети, кто бы их ни воспитывал, ничего не ощущают так болезненно, как несправедливость.
Пусть несправедливость, которую испытал на себе ребенок, даже очень мала, но ведь и сам ребенок мал, и мир его мал, и для него игрушечная лошадка-качалка все равно что для нас рослый ирландский скакун.