- Помни: тебе и никому другому.
Я поблагодарил, вытаращив на него глаза вопреки всем правилам приличия и крепко держась за Джо.
Он попрощался с Джо, попрощался с мистером Уопслом, который уходил вместе с нами, а на меня только посмотрел своим нацеленным глазом, - нет, даже не посмотрел, потому что глаз у него был прищурен, но чего только не выразит глаз, если его закрыть!
Будь у меня желание поговорить, я мог бы болтать без умолку до самого дома, ибо мистер Уопсл расстался с нами у двери "Трех Веселых Матросов", а Джо всю дорогу держал рот широко открытым, чтобы как можно основательнее выветрить из него запах рома.
Но я был ошеломлен тем, как внезапно всплыли из прошлого мое давнишнее преступление и мой давнишний знакомец, и ни о чем другом не мог думать.
Переступив порог кухни, мы застали мою сестру в не особенно скверном расположении духа, и это необычайное обстоятельство побудило Джо рассказать ей про новенький шиллинг.
- Бьюсь об заклад, что фальшивый, - торжествующе заявила сестра, - иначе с какой стати он дал бы его мальчишке?
А ну-ка, покажи.
Я развернул бумажку, шиллинг оказался не фальшивый.
- А это что такое? - сказала миссис Джо, бросив его на стол и хватая бумажку.
- Два билета по фунту стерлингов?
Да, именно так, - два засаленных билета по фунту стерлингов, казалось, обошедших на своем веку все скотопригонные рынки графства.
Джо схватил шапку и побежал к "Трем Веселым Матросам" вернуть деньги владельцу.
А я, в ожидании его, уселся на свою скамеечку и рассеянно поглядывал на сестру, говоря себе, что незнакомца наверняка не окажется на месте.
Вскоре Джо возвратился с известием, что тот человек ушел, но что он, Джо, велел передать, где он может получить свои деньги.
Тогда сестра крепко обернула их бумагой и положила под сухие розовые лепестки в чайник, украшавший собою верхнюю полку буфета в парадной гостиной.
Там они и остались лежать и мучили меня как тяжелый сон в течение многих дней и ночей.
Я пошел спать, но почти не сомкнул глаз до утра, вспоминая, как незнакомец целился в меня из невидимого ружья, и терзаясь тем, какое я грубое, низкое существо, раз мог войти в тайные сношения с каторжниками, - ведь я совсем было успел забыть об этом постыдном случае.
И подпилок не давал мне покоя.
Меня преследовал страх, что он вдруг опять появится в самую неожиданную минуту.
В конце концов я заставил себя заснуть, думая о том, как я в среду пойду к мисс Хэвишем; но мне приснилось, что в комнату входит подпилок, а кто его держит - не видно, и я закричал так громко, что снова проснулся.
ГЛАВА XI
В назначенное время я был около дома мисс Хэвишем, и на мой робкий звонок к калитке вышла Эстелла.
Впустив меня, она, как и в первый раз, заперла калитку и предоставила мне следовать за собой в темную прихожую, где стояла ее свеча.
Казалось, она вовсе не замечала меня и только сейчас оглянулась через плечо, сказала надменно:
"Сегодня ты пойдешь вот сюда", и повела меня совсем в другую часть дома.
Коридор был длинный, - очевидно, он огибал весь первый этаж.
Однако мы прошли только вдоль одной стороны, и здесь Эстелла остановилась, поставила свечу и отворила какую-то дверь.
Дневной свет ударил мне в лицо, я очутился в небольшом мощеном дворике, противоположную сторону которого замыкал флигель, когда-то, видимо, принадлежавший управляющему заброшенной пивоварней.
В стену флигеля вделаны были часы.
Так же, как большие часы в комнате мисс Хэвишем и как ее золотые часики, они показывали без двадцати минут девять.
Через отворенную дверь мы прошли в мрачную низкую комнату на первом этаже.
Здесь сидело несколько человек гостей, и Эстелла присоединилась к ним, бросив на ходу: Ты постой вон там, мальчик, пока тебя позовут.
- Поскольку "Вон там" означало у окна, я проследовал к окну и, с ощущением величайшей неловкости, уткнулся носом в стекло.
Окно приходилось на уровне земли и смотрело в самый неприглядный уголок запущенного сада, где из грядок торчали гниющие остатки капустных кочнов и одинокий куст самшита. Когда-то, давным-давно, он был подстрижен в виде пудинга, а теперь из него лезли кверху новые ветки другого цвета, точно пудинг в этом месте пристал к форме и подгорел, - это нехитрое сравнение пришло мне в голову, пока я глядел на старый самшитовый куст.
Накануне выпал снежок, но везде он как будто успел растаять; только в этом глухом уголке, куда не проникало солнце, снег еще залежался, и ветер подхватывал его и горстями швырял в окно, словно норовил ударить меня за то, что я посмел сюда прийти.
Я чувствовал, что при моем появлении люди, сидевшие в комнате, прекратили начатый разговор и теперь смотрят на меня.
Комнату мне не было видно, я видел только отсвет камина в оконном стекле, но от сознания, что меня внимательно разглядывают, я весь сжался и закостенел.
В комнате сидели три леди и один джентльмен.
Я не простоял у окна и пяти минут, как у меня сложилось впечатление, что все они - подхалимы и жулики, но что каждый из них делает вид, будто не знает, что остальные - подхалимы и жулики, потому что, признав это, каждый тем самым должен был и себя причислить к подхалимам и жуликам.
Казалось, все они скучают и томятся, ожидая, когда кто-то соизволит заметить их присутствие, а самая разговорчивая из трех леди нарочно растягивала слова, чтобы сдержать зевоту.
Леди эта, которую называли Камилла, очень напомнила мне мою сестру, только она была постарше и (как я убедился, когда разглядел ее) с менее резкими чертами лица.
Впрочем, узнав ее поближе, я подумал: хорошо еще, что у нее есть хоть какие-нибудь черты, - так похоже было ее лицо на глухую стену.
- Бедняга! - сказала эта леди отрывисто и сердито, точь-в-точь как моя сестра.
- Он этим только самому себе вредит.
- Лучше бы он вредил кому-нибудь другому, - сказал джентльмен. - Это гораздо естественнее и разумнее.
- Кузен Рэймонд, - возразила другая леди, - ведь мы должны любить своих ближних.
- Сара Покет, - отвечал кузен Рэймонд, - кто же человеку ближе, чем он сам?
Мисс Покет засмеялась, и Камилла тоже засмеялась и сказала (сдерживая зевок): - Надо же выдумать такое!
- Но мне показалось, что выдумка-то им понравилась.