Третья леди, до тех пор молчавшая, сказала сурово и с убеждением: - Совершенно верно!
- Бедняга! - продолжала Камилла после некоторого молчания. (Я знал, что, пока оно длилось, все они смотрели на меня.) Он такой странный!
Вы не поверите, когда у Тома умерла жена, ему невозможно было втолковать, что девочкам просто необходимы траурные платья с плерезами.
"Ах, боже мой, Камилла, - сказал он, - не все ли равно, лишь бы бедные сиротки были в черном!"
Это так похоже на Мэтью.
Ведь надо же выдумать такое!
- В нем есть хорошие стороны, есть хорошие стороны, - сказал кузен Рэймонд.
- Я этого не отрицаю, боже сохрани, но у него никогда не было и не будет ни малейшего понятия о приличиях.
- Поверите ли, - продолжала Камилла, - я была вынуждена, просто вынуждена была настоять на своем.
Я сказала:
"Нет, мне дорог престиж семьи, и я этого не допущу".
Я ему прямо заявила, что, если не будет платьев с плерезами, это набросит тень на всю семью.
Я твердила об этом не переставая, с завтрака и до обеда.
Я расстроила себе пищеварение.
В конце концов он вспылил, как это свойственно его несдержанной натуре, и сказал:
"Делай как знаешь", и даже прибавил одно очень некрасивое слово.
Но мне до конца дней будет утешением, что я в ту же минуту вышла из дому под проливным дождем и купила все, что нужно.
- А заплатил, вероятно, он? - спросила Эстелла.
- Не важно, кто заплатил, дитя мое, - отвечала Камилла.
- Купила все я.
И еще не раз, просыпаясь по ночам, я буду вспоминать об этом с удовлетворением.
Тут все замолчали, услышав далекий звон колокольчика и чей-то оклик, эхом отдавшийся в коридоре, по которому мы пришли, и Эстелла сказала: - Пойдем, мальчик!
- Когда я обернулся, все они посмотрели на меня с величайшим презрением, и, выходя из комнаты, я услышал слова Сары Покет:
"Ну, знаете ли, это уж слишком!", и негодующее восклицание Камиллы:
"Ведь надо же выдумать такое!".
Мы быстро шли со свечой по темному коридору, но вдруг Эстелла остановилась и, круто повернувшись, так что лицо ее оказалось вплотную к моему, сказала задорно:
- Ну что?
- Ничего, мисс, - отвечал я, чуть не налетев на нее с разбегу.
Она стояла и смотрела на меня, а я, естественно, смотрел на нее.
- Так я красивая?
- Да, по-моему, очень красивая.
- И злая?
- Не такая, как в тот раз.
- Не такая?
- Нет.
Задавая последний вопрос, она вспыхнула, а услышав мой ответ, изо всей силы ударила меня по лицу.
- Ну? - сказала она.
- Что ты теперь обо мне думаешь, заморыш несчастный?
- Не скажу.
- Потому что хочешь нажаловаться там, наверху.
Так?
- Нет, не так.
- Почему ты сегодня не плачешь, гаденыш?
- Потому что я никогда больше не буду из-за вас плакать, - сказал я.
И бессовестно солгал: уже тогда я горько плакал в душе, а сколько мне пришлось выстрадать из-за нее в позднейшие годы, о том знаю я один.
После этой задержки мы пошли дальше и, поднимаясь по лестнице, чуть не столкнулись с каким-то джентльменом, который ощупью спускался нам навстречу.
- Это кто же у нас тут? - спросил джентльмен, останавливаясь и глядя на меня.
- Один мальчик, - сказала Эстелла.
Передо мной стоял плотный мужчина, необычайно смуглый, с необычайно крупной головой и такими же руками.
Он взял меня своей большой рукой за подбородок и повернул лицом к свету, падавшему от свечи.