У него была лысая, не по годам, макушка, черные мохнатые брови упрямо топорщились.
Глаза, очень глубоко посаженные, глядели недоверчиво и проницательно, словно видели меня насквозь.
Из кармашка у него свисала массивная цепочка от часов, а лицо, там, где росли бы усы и борода, если бы он их не брил, было усеяно черными точками.
Это был посторонний для меня человек, я не мог предвидеть тогда, что он будет что-то для меня значить, но случайно мне представилась возможность как следует разглядеть его.
- Деревенский мальчик, да? - сказал он.
- Да, сэр, - сказал я.
- Как же ты здесь очутился?
- Мисс Хэвишем за мной послала, сэр, - объяснил я.
- Ну, веди себя хорошо.
Я кое-что знаю о мальчиках и могу сказать - народец вы неважный.
Так помни! - повторил он, строго глядя на меня и покусывая свой длинный указательный палец. - Веди себя хорошо!
С этими словами он отпустил меня (чему я очень обрадовался, потому что рука его неприятно пахла душистым мылом) и пошел дальше, вниз по лестнице.
Сначала я подумал, что это, может быть, доктор, но потом решил - нет, доктор был бы спокойнее и обходительнее.
Впрочем, долго размышлять над этим мне не пришлось, потому что мы уже входили в комнату мисс Хэвишем, где все, начиная с нее самой, было в точности таким же, как несколько дней назад, когда я уходил отсюда.
Эстелла покинула меня у двери, и я стоял молча, покуда мисс Хэвишем не увидела меня со своего места у туалетного стола.
- Так! - сказала она, не выказав ни испуга, ни удивления. - Значит, дни пробежали?
- Да, мэм.
Нынче уже...
- Не надо, не надо! - Пальцы нетерпеливо зашевелились.
- Я не хочу знать.
Играть ты сегодня можешь?
Я растерялся и вынужден был ответить:
- Наверно нет, мэм.
- А в карты, как тогда? - спросила она, пытливо взглянув на меня.
- В карты могу, мэм, если вы прикажете.
- Раз в этом доме ты не чувствуешь себя ребенком, - в голосе мисс Хэвишем послышалась досада, - и раз тебе не хочется играть, может быть, хочешь поработать?
Этот вопрос пришелся мне куда больше по душе, чем предыдущий, и я сказал, что с удовольствием поработаю.
- Тогда пройди вон в ту комнату, - сказала она, указывая морщинистой рукой на дверь, которую я еще не успел затворить, - и подожди меня там.
Я послушался и отворил другую дверь, через площадку.
Из этой комнаты дневной свет был тоже изгнан, и воздух в ней был тяжелый и спертый.
В старомодном отсыревшем камине, как видно, только что зажгли огонь, но он более склонен был погаснуть, чем разгореться, и дым, лениво повисший над ним, казался холоднее воздуха - как туман на наших болотах.
С высокой каминной полки несколько свечей, похожих на голые ветки, едва освещали комнату, вернее - едва рассеивали царившую в ней тьму.
Это была просторная зала, когда-то, вероятно, богато убранная; но сейчас все предметы, какие я мог в ней различить, вконец обветшали, покрылись пылью и плесенью.
На самом видном месте стоял стол, застланный скатертью, - в то время, когда все часы и вся жизнь в доме внезапно остановились, здесь, видно, готовился пир.
Посредине стола красовалось нечто вроде вазы, так густо обвешанной паутиной, что не было возможности разобрать, какой оно формы; и, глядя на желтую ширь скатерти, из которой ваза эта, казалось, вырастала как большой черный гриб, я увидел толстых, раздувшихся пауков с пятнистыми лапками, спешивших в это свое убежище и снова выбегавших оттуда, словно бы в паучьем мире только что разнеслась весть о каком-то в высшей степени важном происшествии.
А за обшивкой стен слышалась мышиная возня, - видно, и мышей это событие тоже близко касалось.
Зато черные тараканы не обращали ни малейшего внимания на всю эту суету; они не спеша, по-стариковски, бродили возле камина, словно были подслеповаты и туги на ухо, и к тому же не ладили между собой.
Завороженный видом этих ползучих тварей, я издали наблюдал за ними, как вдруг почувствовал, что мисс Хэвишем положила руку мне на плечо.
Другой рукой она опиралась на толстую клюку - ни дать ни взять колдунья, страшная хозяйка этих мест.
- Вот здесь, - сказала она, указывая клюкой на длинный стол, - здесь меня положат, когда я умру.
А они придут и будут смотреть на меня.
Охваченный смутным опасением, как бы она тут же не улеглась на стол и не умерла, окончательно уподобившись той жуткой восковой фигуре на ярмарке, я весь сжался от прикосновения ее руки.
- Как ты думаешь, что это такое? - спросила она, снова указывая клюкой на стол. - Вот это, где паутина.
- Не знаю, мэм, не могу догадаться.
- Это большой пирог.
Свадебный пирог.
Мой.
Она горящими глазами оглядела комнату, а потом сказала, крепко опершись рукой о мое плечо:
- Ну, пойдем скорее!
Веди меня, веди!