Я иногда лежу на диване, расшнуровав корсет, лежу часами без чувств, голова у меня закинута, волосы в беспорядке, а ноги даже не знаю где...
(- Значительно выше, чем голова, моя радость, - вставил мистер Камилла.)
- ...лежу в таком состоянии часами, буквально часами, - а все из-за неестественного, необъяснимого поведения Мэтью, - и хоть бы слово благодарности от кого-нибудь услышала.
- Не вижу в этом ничего удивительного, - заметила суровая леди.
- Видите ли, дорогая, - добавила мисс Сара Покет (особа тихая, но ехидная), - вам бы следовало спросить себя, от кого вы, душечка, ожидаете благодарности.
- Не ожидая ни от кого благодарности, - продолжала Камилла, - я лежу в таком состоянии часами, вот и Рэймонд вам скажет, что я буквально задыхаюсь, и имбирная настойка уже мне не помогает, а однажды меня услышали через улицу у настройщика, и его бедные невинные детки подумали, что это голуби воркуют под крышей, и когда после этого мне говорят... - тут Камилла поднесла руку к горлу, и оттуда полились звуки, столь же сложные по своему составу, как новые химические соединения.
Услышав имя Мэтью, мисс Хэвишем остановила меня, остановилась сама и стала пристально смотреть на говорившую.
Под действием этого взгляда химическая деятельность Камиллы внезапно прекратилась.
- Мэтью придет ко мне тогда, - сказала мисс Хэвишем строгим голосом, - когда я буду лежать на этом столе.
Вот где будет его место, - она ударила по столу клюкой, - вот здесь, у меня в головах.
А вы будете стоять здесь!
А ваш муж - здесь!
А Сара Покет - здесь!
А Джорджиана - здесь!
Ну, вот вы все и знаете, где вам стоять, когда вы придете пировать над моим трупом.
А теперь уходите!
Называя их по именам, она каждый раз ударяла клюкою стол в новом месте.
Потом сказала:
- Веди меня, веди! - И мы снова пустились в путь.
- По-видимому, нам ничего не остается, - воскликнула Камилла, - как повиноваться и разойтись.
Спасибо и на том, что я повидала предмет моей любви и родственного долга.
Как ни кратко было это свидание, но, просыпаясь по ночам, я буду вспоминать о нем с грустью и отрадой.
Ах, если бы это утешение было дано Мэтью! Но он сам от него отказывается.
Я раз навсегда решила не выставлять напоказ мои чувства, но как это тяжело, когда тебе говорят, что ты жаждешь пировать над трупами своих родных - точно ты людоед из сказки! - и когда тебя гонят прочь!
Надо же выдумать такое!
Миссис Камилла уже прижала руку к своей вздымающейся груди, но тут ее подхватил мистер Камилла, и достойная леди, придав своему лицу выражение нечеловеческой твердости, - в котором ясно сквозило намерение упасть замертво, едва выйдя за дверь, - послала мисс Хэвишем воздушный поцелуй и дала себя увести.
Сара Покет и Джорджиана попробовали было потягаться - кто останется в комнате последней; но перехитрить Сару было не легко, она так ловко семенила вокруг Джорджианы, незаметно подталкивая ее к двери, что той пришлось-таки уйти первой.
После этого ничто не мешало Саре Покет и самой удалиться, выразительно вздохнув на прощанье:
"Да хранит вас бог, дорогая мисс Хэвишем!" - и изобразив на своем ореховом личике улыбку, говорившую яснее слов, что она по-христиански прощает остальным их слабости и заблуждения.
Эстелла, взяв свечу, пошла проводить их вниз, а мисс Хэвишем еще некоторое время ходила, опираясь на мое плечо, но уже все медленнее и медленнее.
Наконец она остановилась перед камином, постояла, бормоча что-то про себя, и сказала:
- Сегодня день моего рожденья, Пип.
Я хотел поздравить ее, но она угрожающе подняла палку.
- Я не разрешаю об этом говорить.
Не разрешаю ни тем, что сейчас были здесь, ни кому-либо другому.
Они приходят сюда в этот день, но упоминать о нем не смеют.
Я, разумеется, тоже не стал больше о нем упоминать.
- В этот самый день, задолго до того как ты родился, вот эту гниль, - она махнула клюкой по направлению кучи паутины на столе, - принесли и поставили здесь.
Мы состарились вместе.
Пирог сглодали мыши, а меня гложут зубы острее мышиных.
Она смотрела на стол, прижав к груди свою палку, - в желтом, поблекшем, когда-то белом платье, смотрела на желтую, поблекшую, когда-то белую скатерть, и казалось - все вокруг только ждет чьего-то прикосновения, чтобы рассыпаться в прах.
- Когда разрушение станет полным, - глаза мисс Хэвишем загорелись зловещим огнем, - когда меня мертвую, в подвенечном уборе, положат на свадебный стол, - пусть ему это послужит последним проклятием! - хорошо бы и это случилось в день моего рожденья.
Она смотрела на стол так, словно видела на нем себя, мертвую.
Я молчал.
Эстелла, воротившаяся снизу, тоже молчала.
Мне казалось, что мы стоим так очень долго.
Удрученный спертым воздухом комнаты, тяжелым мраком, притаившимся в ее углах, я испытывал тревожное ощущение, что и Эстелла и сам я тоже вот-вот начнем разрушаться.
Наконец мисс Хэвишем, как-то сразу очнувшись от своего бреда, сказала:
- Ну, вы играйте в карты, а я посмотрю; что же вы не начинаете?
Тогда мы вернулись в ее комнату и расселись по своим местам; я опять стал проигрывать, а мисс Хэвишем, как и в тот раз не сводившая с нас внимательного взгляда, все предлагала мне любоваться Эстеллой и прикладывала драгоценности к ее шее и волосам, чтобы красота ее выступила еще ярче.