Он был такой храбрый и безобидный, что, хотя не я затеял эту драку, победа доставила мне не радость, а только угрюмое удовлетворение.
Мне даже смутно вспоминается, что, одеваясь, я ощущал себя злобным волчонком или каким-то другим диким зверенышем.
Как бы там ни было, я оделся, несколько раз за это время мрачно вытерев свою окровавленную физиономию, и спросил: - Тебе помочь?
- А он ответил: - Нет, спасибо.
- После чего я сказал: - Всего хорошего!
- А он ответил: - И тебе того же.
Когда я вышел во двор, Эстелла ждала меня с ключами наготове.
Но она не спросила, ни куда я ходил, ни почему заставил ее ждать; на щеках у нее играл румянец, как будто случилось что-то очень для нее приятное.
И вместо того чтобы сразу пройти к калитке, она отступила обратно в прихожую и поманила меня к себе:
- Поди сюда!
Если хочешь, можешь меня поцеловать.
Она подставила мне щеку, и я поцеловал ее.
Вероятно, я готов был дорого заплатить за то, чтобы поцеловать ее в щеку.
Но я почувствовал, что этот поцелуй - все равно что монетка, брошенная грубому деревенскому мальчику, что он ничего не стоит.
Визитеры мисс Хэвишем, карты, драка - все это заняло так много времени, что, когда я подходил к дому, маяк на песчаной косе за болотами уже мерцал на фоне черного неба, а из кузницы Джо бежала через улицу яркая огненная дорожка.
ГЛАВА XII
Мысль о бледном молодом джентльмене стала не на шутку тревожить меня.
Чем больше я думал о нашей драке, вспоминая, как он снова и снова падал на спину и как лицо его все больше вспухало и расцвечивалось, тем менее сомневался в том, что это мне даром не пройдет.
Я чувствовал, что кровь бледного молодого джентльмена пала на мою голову и что мне не уйти от возмездия Закона.
Не представляя себе сколько-нибудь отчетливо, какую именно кару я на себя навлек, я все же понимал, что не могут деревенские мальчишки безнаказанно бродить по округе, вламываться в господские владения и избивать преданную наукам английскую молодежь.
Несколько дней я старался держаться поближе к дому и, прежде чем бежать с каким-нибудь поручением, с величайшей осторожностью и трепетом выглядывал за дверь кухни, чтобы невзначай не попасть в лапы констеблям из тюрьмы графства.
Нос бледного молодого джентльмена запятнал мне штаны, и глубокой ночью я старался смыть с них это доказательство моей виновности.
Следы зубов бледного молодого джентльмена остались у меня на пальцах, и я всячески изощрял свое воображение, придумывая самые невероятные способы отвести от себя эту роковую улику, когда предстану перед судом.
В тот день, когда мне вновь полагалось посетить места, где я совершил свое злодеяние, страхи мои достигли предела.
Что, если за калиткой притаились в засаде служители правосудия, нарочно присланные за мной из Лондона? Что, если мисс Хэвишем, предпочитая самолично отомстить за оскорбление, нанесенное ее дому, вдруг поднимется с места в этом своем саване, выхватит пистолет и застрелит меня? Что, если кто-нибудь подкупил мальчишек, чтобы они - целой шайкой - напали на меня в пивоварне и избили до смерти? В благородство бледного молодого джентльмена я, по-видимому, верил свято, потому что ни разу не заподозрил его соучастия в этих актах мщения; они неизменно рисовались мне как дело рук его безрассудных родственников, разъяренных плачевным видом его физиономии и негодующих по поводу порчи фамильного портрета.
Однако идти к мисс Хэвишем было нужно, и я пошел.
И что же? Решительно ничего из драки не воспоследовало.
Никто ни словом не упомянул о ней, никаких признаков бледного молодого джентльмена нигде не было.
Калитка снова стояла отворенная, и я обследовал весь сад и даже заглянул в окна флигеля; но взгляд мой уперся в ставни, которыми окна оказались закрыты изнутри, и везде было пусто и тихо.
Лишь в уголке, где состоялось наше побоище, обнаружил я кое-что, указывающее на существование молодого джентльмена: здесь виднелись засохшие следы его крови, и я схоронил их от людского глаза под землей и прелыми листьями.
На площадке лестницы между комнатой мисс Хэвишем и залой, где стоял накрытый стол, я заметил садовое кресло - легкое кресло на колесах, которое возят, толкая его сзади.
Оно появилось здесь после моего предыдущего посещения, и я в тот же день приступил к новым обязанностям - катать в этом кресле мисс Хэвишем (когда она уставала ходить, опираясь на мое плечо) по ее комнате, а потом через площадку и вокруг залы.
Снова и снова совершали мы этот путь, и бывало, что наши прогулки длились по три часа кряду.
Я нечаянно упомянул об этих прогулках во множественном числе, потому что было тут же решено, что катать мисс Хэвишем я буду приходить через день в обед, а кроме того, я хочу теперь в коротких чертах рассказать о целом периоде моей жизни, который длился не меньше восьми, а то и десяти месяцев.
По мере того как мы привыкали друг к другу, мисс Хэвишем все больше разговаривала со мной, расспрашивала, чему я учился и чем думаю заниматься, когда вырасту.
Я рассказал ей, что, наверно, пойду в подмастерья к Джо, и не раз говорил о том, как мало я знаю и как мне хочется учиться. Я надеялся получить от нее помощь в достижении этой заветной цели; но она не предлагала помочь мне, напротив - мое невежество было ей, казалось, больше по душе.
Она и денег мне никогда не давала, только кормила каждый раз обедом и даже не упоминала о том, что собирается как-нибудь оплатить мои услуги.
Эстелла всегда была тут же и всегда впускала и выпускала меня, но никогда больше не говорила: "Можешь меня поцеловать".
Порой она холодно терпела мое присутствие; порой снисходила ко мне; порой держалась со мной совсем просто; порой с жаром заявляла, что ненавидит меня.
Мисс Хэвишем нередко спрашивала меня шепотом или когда мы оставались одни:
"Не правда ли, Пип, она все хорошеет и хорошеет?"
И когда я отвечал "да" (потому что так оно и было), это, казалось, доставляло ей какую-то хищную радость.
А когда мы играли в карты, мисс Хэвишем смотрела на нас, ревниво наслаждаясь изменчивыми настроениями Эстеллы.
И порой, когда настроения эти менялись так быстро и так противоречили одно другому, что я окончательно терялся, мисс Хэвишем обнимала ее с судорожной нежностью, и мне слышалось, будто она шепчет ей на ухо:
"Разбивай их сердца, гордость моя и надежда, разбивай их сердца без жалости!"
Работая в кузнице, Джо любил напевать обрывки несложной песни с припевом "Старый Клем".
Нельзя сказать, чтобы это было очень благочестивым восхвалением святого угодника и покровителя, каким Старый Клем считался по отношению к кузнецам.
Песня эта пелась в лад с ударами молота по наковальне и была не более как поэтическим предлогом для упоминания почтенного имени Старого Клема.
Так, мы подбодряли друг друга: "Куй, ребята, не зевай - Старый Клем!
Дружно разом поддавай - Старый Клем!