Звонче звон, громче стук - Старый Клем!
Не жалей крепких рук - Старый Клем!
Раздувай огонь сильней - Старый Клем!
Взвейтесь, искры, веселей - Старый Клем!"
Однажды, вскоре после появления кресла на колесах, когда мисс Хэвишем вдруг приказала мне:
"Ну же, спой что-нибудь, спой!" - и, как всегда, нетерпеливо зашевелила пальцами, я, не переставая катить кресло, неожиданно для самого себя затянул "Старого Клема".
И наша песня так понравилась мисс Хэвишем, что она стала мне подтягивать тихим печальным голосом, словно во сне.
После этого пение во время прогулок по комнатам вошло у нас в обычай, и нередко к нам присоединялась Эстелла; но даже и в этих случаях хор наш звучал так приглушенно, что малейшее дуновение ветра - и то отдалось бы громче в старом мрачном доме.
Что могло из меня получиться в такой обстановке?
Как могла она не повлиять на весь мой душевный склад?
Удивительно ли, что, когда я выходил на залитую солнцем улицу из желтой мглы этих комнат, в мыслях у меня, так же как перед глазами, стоял туман?
Возможно, что я рассказал бы Джо про бледного молодого джентльмена, если бы в свое время не наплел сгоряча столько небылиц, в чем сам же ему и сознался.
А теперь я побаивался, как бы Джо не усмотрел в бледном молодом джентльмене подходящего седока для черной бархатной кареты, и поэтому ничего ему не рассказал.
К тому же болезненное нежелание выносить мисс Хэвишем и Эстеллу на чей-либо суд, возникшее у меня с самого начала, с течением времени еще усилилось.
Я не доверял до конца никому, кроме Бидди; зато бедной Бидди я рассказал все.
Почему это выходило у меня само собой и почему Бидди слушала меня с таким интересом, этого я тогда не знал, хотя теперь, кажется, знаю.
Тем временем в кухне у нас происходили военные советы, от которых раздражение, постоянно владевшее мною, достигало почти невыносимого накала.
Болван Памблчук частенько заезжал к нам вечерком, чтобы потолковать с миссис Джо о моем будущем; и я, честное слово, думаю (даже сейчас не испытывая при этом особых угрызений совести), что с удовольствием вытащил бы чеку из его тележки, если бы только сумел.
Презренный этот человек отличался столь непроходимой тупостью, что не мог говорить о моем будущем, не имея меня перед глазами - в качестве своего рода наглядного пособия. Он вытаскивал меня (обычно за шиворот) из угла, где я спокойно сидел на своей скамеечке, и, поставив перед огнем, словно мне предстояло быть зажаренным или испеченным, начинал примерно так:
- Вот, сударыня, вот он!
Вот мальчик, которого вы воспитали своими руками.
Держи голову выше, мальчик, и будь вечно благодарен своим благодетелям.
Так вот, сударыня, касательно этого мальчика...
- После чего он грубо ерошил мне волосы (как уже упоминалось, я с младенческих лет ни за кем не признавал такого права), все время придерживая меня за рукав, - так что я своим дурацким видом мог соперничать разве что с ним самим.
А затем они с моей сестрой пускались в такие нелепые рассуждения относительно мисс Хэвишем и того, что она из меня и для меня сделает, что злые слезы жгли мне глаза и меня так и подмывало кинуться на Памблчука и нещадно исколотить его.
Сестра моя во время этих разговоров обращалась ко мне так, словно каждый раз, выражаясь фигурально, вырывала мне по зубу, в то время как Памблчук, сам себя произведший в мои покровители, неодобрительно обозревал меня, как бы с грустью убеждаясь, что, решив устроить мое счастье, он ввязался в весьма невыгодное дело.
Джо в этих совещаниях не участвовал.
Но во время их многое говорилось по его адресу, ибо миссис Джо заметила, что затея взять меня из кузницы отнюдь не встречает в нем сочувствия.
По возрасту я уже вполне годился в подмастерья; и когда Джо сидел, бывало, перед огнем, просунув кочергу между прутьями решетки и задумчиво помешивая золу, сестра столь явственно распознавала в этом невинном занятии выражение протеста, что налетала на него и, как следует встряхнув, выхватывала у него из рук кочергу и отставляла в сторону.
Разговоры эти неизменно заканчивались самым неприятным образом.
Ни с того ни с сего, без всякого к тому повода, сестра вдруг обрывала неоконченный зевок и, словно только что обнаружив мое присутствие, как коршун набрасывалась на меня со словами:
"Ну! Хватит тебе тут торчать!
Марш в постель! Довольно мы с тобой "намучились на один вечер!"
Как будто это я покорнейше просил их изводить меня до потери сознания.
Так шла наша жизнь в течение долгих месяцев, и казалось, что она будет идти так еще долго; но однажды во время нашей прогулки мисс Хэвишем вдруг остановилась и, не снимая руки с моего плеча, сказала неодобрительно:
- Ты сильно вырос, Пип.
Я счел нужным выразить с помощью задумчиво устремленного вдаль взора, что причиной тому - обстоятельства, над которыми я не властен.
Мисс Хэвишем ничего больше не сказала; но скоро снова остановилась и посмотрела на меня; потом это повторилось еще раз; а потом она словно помрачнела и насупилась.
В следующий мой приход, когда моцион наш был закончен и я благополучно доставил ее к туалетному столу, она задержала меня нетерпеливым движением пальцев.
- Скажи мне еще раз, как зовут твоего кузнеца?
- Джо Гарджери, мэм.
- Это к нему ты должен был идти в подмастерья?
- Да, мисс Хэвишем.
- Пожалуй, сейчас для этого самое время.
Как ты думаешь, захочет Гарджери прийти сюда с тобой и принести ваш договор?
Я высказал твердую уверенность в том, что он будет весьма польщен этим приглашением.
- Тогда пускай придет.
- В какое время лучше, мисс Хэвишем?
- Ах, перестань!
Что мне до времени?