- И она может тебе поверить.
Ну, а может и не поверить.
Джо, так же как и я, почувствовал, что попал в точку, и стал усердно раскуривать трубку, чтобы не ослабить свой довод повторением.
- Видишь ли, Пип, - продолжал он, когда эта опасность миновала, - мисс Хэвишем поступила с тобой честно-благородно.
А когда она поступила с тобой честно-благородно, то подозвала меня к себе и сказала, что это, мол, все.
- Да, Джо.
Я слышал.
- Все, - повторил Джо необычайно веско.
- Да, Джо.
Я же тебе говорю, я слышал.
- Это я к тому, Пип, что она скорее всего так это понимала: на том, мол, и кончим! - Хватит! - Мне на север, а вам на юг! - Разойдись!
Я и сам об этом думал, и открытие, что Джо думает так же, отнюдь не обрадовало меня, - оно лишь подтвердило мои догадки.
- Но послушай, Джо.
- Слушаю, дружок.
- Ведь я уже почти год как стал подмастерьем, а ни разу еще не поблагодарил мисс Хэвишем, не справился о ее здоровье, не показал, что помню ее.
- Это ты верно говоришь, Пип; но только что ж, ежели, скажем, снести ей полный набор подков, четыре штуки, так не знаю, на что они ей, четыре-то штуки, когда там копыт днем с огнем не сыщешь.
- Я не в этом смысле говорю, Джо. Я и не думал ей ничего дарить.
Но Джо, раз напав на мысль о подарке, не мог так легко с ней расстаться.
- Опять же, - сказал он, - ежели бы, значит, помочь тебе выковать ей новую цепь на парадную дверь - либо гросс шурупов с гайками - либо какую безделку для хозяйства, ну, там, вилку каминную, булочки доставать, или рашпер, в случае ей рыбки поджарить захочется...
- Я не думал ей ничего дарить, Джо!
- Так вот, - сказал Джо, продолжая развивать свою мысль, словно я горячо за нее ухватился. - На твоем месте, Пип, я бы и не стал ничего дарить.
Право, не стал бы.
Ну, сам посуди, к чему ей дверная цепь, когда у нее дверь и так всегда на цепи?
На шурупы еще неизвестно, как она посмотрит.
Каминная вилка - тут нужна медь, с этим тебе не справиться.
Ну, а если взять рашпер, так это и самому отличному мастеру не отличиться, потому что рашпер - он и есть рашпер, - говорил Джо терпеливо и внушительно, словно решив во что бы то ни стало рассеять мое прочно укоренившееся заблуждение, - и задумай ты сделать что угодно, а хочешь не хочешь, все равно у тебя рашпер получится, и уж тут хоть тресни, ничего не поделаешь...
- Джо, голубчик! - вскричал я, в отчаянии хватая его за рукав. - Ну, довольно!
У меня и в мыслях не было что-нибудь дарить мисс Хэвишем.
- Вот-вот, - подтвердил Джо, словно только этого и добивался. - И поверь моему слову, Пип, ты, дружок, совершенно прав.
- Да, Джо. Только я вот что хотел сказать: ведь работы у нас сейчас не очень много, так, может, ты завтра с полдня отпустишь меня, и я бы сбегал в город навестить мисс Эст... Хэвишем.
- Только звать-то ее не мисс Эстэвишем, Пип, - серьезно заметил Джо, - разве что недавно переименовали.
- Знаю, знаю, Джо.
Это я просто обмолвился.
Так как же ты считаешь, Джо?
Выяснилось, что Джо считает, что раз я считаю это желательным, он тоже так считает.
Однако он особо оговорил, что если меня примут не очень сердечно и не будут настаивать на повторении моего визита, хотя бы и предпринятого без всякой задней мысли, но единственно из благодарности, - пусть тогда моя первая попытка поддержать знакомство будет и последней.
Это условие я обещал свято соблюсти.
Я еще не упоминал о том, что у Джо был наемный работник, парень по фамилии Орлик.
Он утверждал, что при крещении ему дали имя Долдж, - явная фантазия; судя по его упрямому, скверному характеру, я полагаю, что и сам он отнюдь не обольщался на этот счет, а скорее выдумал себе такое имя, чтобы насмеяться над деревенскими легковерами и невеждами.
Это был смуглый, широкоплечий, нескладный детина, человек огромной силы, неуклюжий и разболтанный в движениях и походке.
Даже на работу он являлся с таким видом, будто случайно забрел в кузницу. Когда же он уходил обедать к "Трем Веселым Матросам" или вечером отправлялся восвояси, он убредал прочь, что твой Каин или Вечный жид, словно понятия не имел, куда идет, и не намерен был возвращаться обратно.
Жил он на болоте, у сторожа при шлюзе, и в будние дни не спеша прибредал по утрам из этого своего логова, - руки в карманах, узелок с завтраком, подвешенный на шее, болтается за спиной.
А по воскресеньям он с утра до вечера валялся на плотине у шлюза или стоял, прислонившись к какому-нибудь сараю или стогу сена.
По улице он брел, глядя себе под ноги; когда же его окликали или какая-нибудь другая причина заставляла его поднять голову, он глядел на мир таким недовольным и озадаченным взглядом, словно единственное, над чем он когда-либо задумывался, было то, как странно и обидно, что он никогда ни о чем не думает.
Угрюмый этот парень шибко меня недолюбливал.
Когда я был еще совсем маленьким и всего боялся, он уверял меня, что в темном углу кузницы живет дьявол, с которым он на короткой ноге, а также, что каждые семь лет огонь в горне полагается разжигать живым мальчиком, так что я свободно могу считать себя растопкой.
Когда я поступил к Джо в подмастерья, Орлик, возможно, у сердился в давнишнем своем подозрении, что со временем я займу его место; как бы то ни было, он еще больше невзлюбил меня.
Правда, неприязнь его никогда не выражалась открыто в каких-нибудь словах или поступках; но я замечал, что он всегда норовит бить молотом так, чтобы искры летели в мою сторону, а стоило мне запеть "Старого Клема", как он начинал подтягивать, и обязательно не в лад.
Когда я на следующий день напомнил Джо про его обещание дать мне полдня свободных, Долдж Орлик это слышал.
В ту минуту он ничего не сказал, потому что был занят: они с Джо только что начали обрабатывать полосу раскаленного железа, а я стоял у мехов; но немного погодя он оперся на свой молот и заговорил: