Дело было вот в чем:
Раз за разом, раз за разом сестра чертила на грифельной доске какой-то странный знак, немного смахивающий на букву Т, и затем с лихорадочным нетерпением указывала на него пальцем как на что-то особенно ей нужное.
Тщетно я предлагал ей все, что мог придумать на букву Т - от тюфяка до творога и таза.
Наконец мне пришло в голову, что рисунок похож на молоток, и когда я прокричал это слово сестре на ухо, она как будто обрадовалась и стала колотить рукой по столу.
После этого я перетаскал ей по очереди все наши молотки, но напрасно.
Тогда я подумал, не нужен ли ей костыль - ведь он тоже такой формы - и, выпросив костыль у кого-то в деревне, принес его сестре, почти не сомневаясь в том, что на этот раз отгадал правильно.
Однако она так энергично замотала головой, что мы испугались, как бы она, будучи сильно ослаблена болезнью, совсем не свернула ее на сторону.
Когда сестра заметила, что Бидди необыкновенно легко ее понимает, на грифельной доске снова появился таинственный знак.
Бидди внимательно вгляделась в него, выслушала мои объяснения, так же внимательно посмотрела на сестру, потом на Джо (которого больная всегда обозначала первой буквой его имени) и побежала в кузницу, а мы с Джо за нею.
- Ну конечно! - сияя, воскликнула Бидди.
- Как вы не поняли?
Это же он!
Орлик, вот оно что!
Сестра забыла его имя и рисовала молот, чтобы напомнить о нем.
Мы объяснили Орлику, зачем зовем его в кухню, и он не спеша поставил молот на землю, вытер лоб сначала рукавом, а потом еще раз фартуком, и побрел в дом, лениво переваливаясь на согнутых коленях, как то было у него в привычке.
Признаюсь, я ожидал, что сестра тут же уличит его, и был разочарован, увидя нечто совсем иное.
Она проявила сильнейшее желание помириться с ним, была, по-видимому, очень довольна, что его наконец привели, и знаками показала, чтобы ему дали выпить.
Она всматривалась в его лицо, словно желая убедиться, что он доволен оказанным ему приемом; всячески старалась умилостивить его, словом - во всем, что она делала, сквозила смиренная угодливость, как в поведении ребенка, робеющего перед строгим учителем.
После этого она чуть ли не всякий день рисовала на доске молот, и Орлик прибредал на кухню и стоял перед ней истуканом, точно не лучше нашего понимал, зачем это нужно.
ГЛАВА ХVII
И снова в узком мирке, ограниченном нашей деревней и болотами, потянулись дни работы и ученья, однообразие которых нарушило лишь одно знаменательное событие: наступление дня моего рожденья, а с ним - еще один визит к мисс Хэвишем.
Снова на звонок вышла мисс Сара Покет, снова я застал мисс Хэвишем на ее обычном месте, и она говорила об Эстелле в том же духе и чуть ли не в тех же выражениях, что и в прошлый раз.
Разговор наш занял всего несколько минут, а на прощанье она подарила мне гинею и велела опять прийти через год.
Здесь уместно будет упомянуть, что с тех пор я стал бывать у нее в этот день ежегодно.
В первый раз я пробовал отказаться от денег, но не добился ничего, кроме сердитого вопроса, не считаю ли я, что одной гинеи мало.
Тогда, и только тогда я ее принял.
Все оставалось как было: мрачный старый дом, желтый свет в затемненной комнате, поблекший призрак в кресле перед зеркалом; казалось, вместе с часами само Время остановилось в этом таинственном жилище, и пока вне его и я и все вокруг росло и старилось, само оно пребывало неизменным.
Дневной свет, никогда не проникавший в это убежище, не проникал и в мысли мои о нем и в воспоминания.
И под влиянием их я продолжал втайне ненавидеть свое ремесло и стыдиться родного дома.
Зато с некоторых пор я невольно стал замечать кое-какие перемены в Бидди.
Башмаки у нее уже не сваливались с ног, волосы покорно слушались гребня, руки всегда были чистые.
Она не блистала красотой - где было ей, обыкновенной деревенской девочке, сравниться с Эстеллой! - но она была миловидная, здоровая, приветливая.
Прошло не более года с ее переселения к нам (помню - она только что перестала носить черное платье), когда я однажды вечером заметил, что у нее на редкость внимательные, серьезные глаза; очень красивые глаза, и очень добрые.
А заметил я это, когда сам поднял глаза от работы, над которой корпел, - я списывал интересные места из книги, таким хитрым способом совершенствуясь одновременно и в чтении и в письме, - и увидел, что Бидди за мной наблюдает.
Я отложил перо, а Бидди перестала шить, но шитье не отложила.
- Бидди, - сказал я, - как это тебе удается?
Либо я очень глуп, либо ты уж очень умна.
- А что мне удается?
Я не знаю, - ответила Бидди с улыбкой.
Ей удавалось одной вести все наше хозяйство, и притом превосходно; но я не это имел в виду, хотя то, что я имел в виду, было тем более достойно удивления.
- Как это тебе удается, Бидди, - продолжал я, - выучивать все то, что я выучиваю, и ни в чем не отставать от меня?
К этому времени я уже порядком гордился своими знаниями, ибо тратил на приобретение их и те гинеи, что получал от мисс Хэвишем, и большую часть моих карманных денег; теперь-то я, впрочем, ясно вижу, что за скудные свои успехи платил несообразно высокую цену.
- Я тоже могу тебя спросить, - сказала Бидди, - как это тебе удается?
- Нет; потому что когда я вечером прихожу из кузницы, всякому видно, как я берусь за ученье.
А ты, Бидди, никогда за него не берешься.
- Наверно, оно само ко мне пристает - как кашель, - спокойно сказала Бидди и снова склонилась над шитьем.
Откинувшись на деревянную спинку стула и глядя, как Бидди проворно шьет, нагнув голову набок, я задумался и пришел к заключению, что она - незаурядная девушка.
Мне вспомнилось, что она и в нашем ремесле отлично разбирается, знает наперечет все кузнечные работы, названия всех инструментов.
Словом, все, что я знал, Бидди тоже знала.
В теории она уже была кузнецом не хуже меня, а может быть и лучше.