- Это неправда, и к тому же очень невежливо, - заметила она, снова устремляя взгляд на корабли.
- Кто это тебе сказал?
Я смутился, потому что сгоряча не сообразил, куда может привести этот разговор.
Однако отступать было поздно, и я ответил:
- Та красавица девочка, что жила у мисс Хэвишем, а она красивее всех на свете, и я не могу ее забыть, и из-за нее я и хочу стать джентльменом.
- Покончив с этим несуразным признанием, я принялся швырять выдранные пучки травы в реку, словно был не прочь и сам последовать за ними.
- Ты хочешь стать джентльменом, чтобы досадить ей или чтобы добиться ее? - помолчав, спокойно спросила Бидди.
- Не знаю, - ответил я хмуро.
- Потому что если ты хочешь ей досадить, - продолжала Бидди, - так, по-моему (хотя тебе, конечно, виднее), лучше и достойнее было бы не обращать на ее слова никакого внимания.
А если ты хочешь добиться ее, так, по-моему (хотя тебе, конечно, виднее), она того не стоит.
Не это ли самое я твердил себе десятки раз?
Не это ли было мне и сейчас яснее ясного?
Но как мог я, жалкий, одураченный деревенский парнишка, избежать той удивительной непоследовательности, от которой не свободны и лучшие и умнейшие из мужчин?
- Все это может быть и так, - сказал я Бидди, - но я не могу ее забыть.
С этими словами я растянулся ничком на траве, вцепился обеими руками себе в волосы и хорошенько рванул их, отлично понимая, как безумна и нелепа бессмысленная мечта, владевшая моим сердцем, и готовый признать, что поделом было бы моей голове, если бы я приподнял ее за волосы и шмякнул о прибрежную гальку, - вот, мол, тебе за то, что досталась такому идиоту!
Бидди была очень неглупая девушка, - она больше не старалась меня образумить.
Своей рукою - а у нее была нежная рука, хоть и загрубевшая от работы, - она одну за другой вытащила мои руки из несчастной моей шевелюры.
Потом ласково похлопала меня по плечу, и я поплакал немножко, уткнувшись лицом в рукав - точь-в-точь как тогда, во дворе пивоварни, - смутно чувствуя, что я жестоко обижен кем-то или, может быть, всеми.
- Чему я рада, - сказала Бидди, - так это тому, что ты мне доверился, Пип.
И еще я рада, что ты знаешь, как смело можешь на меня положиться, - я твою тайну сохраню, не обману твоего доверия.
Если бы твоя первая учительница (такая беспомощная, Пип, ей бы в ту пору только самой учиться!) могла и сейчас тебя учить, она, кажется, знает, какой урок задала бы тебе.
Но это был бы трудный урок, а ты и так уже обогнал ее, значит не стоит и говорить.
- И, подарив меня тихим вздохом, Бидди поднялась и сказала совсем другим голосом, свежим и звонким: - Ну как, пройдемся еще немного, или пора домой?
- Бидди! - воскликнул я и, вскочив на ноги, обнял ее и поцеловал.
- Я всегда буду тебе все говорить.
- Пока не станешь джентльменом, - сказала Бидди.
- Ты же знаешь, что этого не будет, а значит - всегда.
Положим, мне и не надо тебе ничего говорить, ты знаешь столько же, сколько я, - я уже сказал это тебе тогда вечером, помнишь?
- Да! - промолвила Бидди тихо, почти шепотом, следя глазами за белым парусом.
А потом повторила тем же свежим, звонким голоском: - Пройдемся еще немного, или пора домой?
Я решил, что мы пройдемся еще немного, и мы пошли, между тем как на смену летнему дню спустился летний вечер, и кругом было чудно-красиво.
Мне уже начало казаться, что, может быть, гораздо правильнее и здоровее жить так, как я теперь живу, чем при свете свечей играть в дурачки в комнате с остановившимися часами и сносить презрение Эстеллы.
Я подумал, как хорошо было бы выкинуть ее из головы заодно со всеми прочими моими воспоминаниями и бреднями и вложить всю душу в работу, успокоившись на том, что от добра добра не ищут.
Я спрашивал себя, не очевидно ли, что, будь сейчас рядом со мной не Бидди, а Эстелла, она уж постаралась бы растравить и разобидеть меня.
Я не мог не признать, что так оно, безусловно, и было бы, и я сказал себе:
"Пип, какой же ты после этого дурак!"
Мы всласть наговорились во время этой прогулки, и ни на одно слово, сказанное Бидди, я не мог бы возразить.
Бидди никогда не язвила, не капризничала, не менялась со дня на день; терзать меня ей было бы только тяжело, а отнюдь не приятно; она охотнее причинила бы боль себе, нежели мне.
Так почему же, почему я не мог решительно предпочесть ее Эстелле?
- Ах, Бидди, - сказал я, когда мы у же возвращались домой, - хорошо бы ты могла меня излечить!
- Хорошо бы! - сказала Бидди.
- Вот если бы мне удалось в тебя влюбиться... ничего, что я говорю так откровенно? Ведь мы с тобой старые друзья.
- Ну конечно ничего, - сказала Бидди.
- Ты обо мне не беспокойся.
- Если бы только мне это удалось, все было бы хорошо.
- Но как раз это тебе не удастся, - сказала Бидди.
В тот вечер это представлялось мне не столь невероятным, как могло бы показаться, скажем, накануне.
Я пробормотал, что не вполне уверен.
Но Бидди сказала, что она-то уверена, и тон ее не допускал возражений.
В глубине души я и сам так считал, но ее убежденность все же резнула меня.