"Вот-вот, Пип, я тоже постараюсь"; после чего они снова принялись поздравлять меня и так дивились моему превращению в джентльмена, что мне стало не по себе.
Бидди приложила немало усилий к тому, чтобы довести все случившееся до сознания моей сестры.
Насколько я мог судить, усилия эти были тщетны.
Сестра смеялась, раз за разом кивала головой и даже повторила вслед за Бидди слова
"Пип" и "богатство".
Но боюсь, что она придавала им не больше значения, чем обычно придают предвыборным выкрикам, - лучше описать плачевное состояние ее рассудка я не в силах.
Раньше я счел бы это невероятным, однако я хорошо помню, что, по мере того как Джо и Бидди вновь обретали свое обычное спокойствие и веселость, у меня становилось все тяжелее на душе.
Переменой в своей судьбе я, разумеется, не мог быть недоволен; но возможно, что, не догадываясь об этом, я был недоволен самим собой.
Как бы то ни было, я сидел, уперев локоть в колено и уткнувшись подбородком в ладонь, и смотрел на угли, а Джо и Бидди говорили о моем отъезде, о том, что будут делать без меня, и о разных других вещах.
И всякий раз, ловя на себе их приветливые взгляды (а они, особенно Бидди, часто поглядывали на меня), я ощущал какую-то обиду, словно читал в их глазах недоверие, хотя, видит бог, они не выражали его ни словом, ни знаком.
Тогда я вставал и подходил к двери; дверь нашей кухни открывалась прямо на улицу и летними вечерами оставалась отворенной, чтобы было прохладнее.
Стыдно сказать, но даже звезды, к которым я поднимал глаза, вызывали во мне снисходительную жалость, потому что мерцали над бедной деревушкой, в которой я провел свою жизнь.
- Сегодня суббота, - сказал я, когда мы уселись за ужин, состоявший из хлеба с сыром и пива.
- Еще пять дней, а потом уже будет день перед тем днем.
Время пройдет быстро.
- Да, Пип, - подтвердил Джо, и голос его прозвучал глухо, потому что шел из кружки с пивом.
- Время пройдет быстро.
- Быстро, очень быстро, - сказала Бидди.
- Я вот о чем думал, Джо: когда я пойду в город, в понедельник, заказывать новое платье, я скажу портному, что надену его прямо у него в мастерской, или велю послать к мистеру Памблчуку.
Неприятно, если все здесь будут на меня глазеть.
- Мистер и миссис Хабл, наверно, захотят полюбоваться на тебя, Пип, каким ты будешь франтом, - сказал Джо, искусно разрезая на левой ладони ломоть хлеба вместе с сыром и поглядывая на мой нетронутый ужин так, словно вспоминал время, когда мы любили сравнивать, кто ест быстрее.
- И мистер Уопсл тоже.
И "Веселым Матросам" было бы удовольствие.
- Этого-то я и не хочу, Джо.
Они устроят из этого такое представление - такое грубое, неприличное представление, что я не буду знать куда деваться.
- Вот оно что, Пип! - сказал Джо.
- Ну, если ты не будешь знать куда деваться...
Тут Бидди, кормившая с ложки мою сестру, обратилась ко мне с вопросом:
- А ты подумал о том, как ты покажешься мистеру Гарджери, и твоей сестре, и мне?
Ведь нам-то ты захочешь показаться?
- Бидди, - отвечал я с некоторым раздражением, - ты такая быстрая, что за тобой не поспеть...
(- А она и всегда была быстрая, - заметил Джо.)
- Если бы ты подождала еще минутку, Бидди, ты бы услышала, что я как-нибудь вечером принесу сюда свое платье в узелке - скорее всего накануне моего отъезда.
Бидди больше ничего не сказала.
Я великодушно простил ее и вскоре затем сердечно пожелал ей и Джо спокойной ночи и пошел спать.
Поднявшись в свою комнатушку, я сел и долго осматривал ее - жалкую, недостойную меня комнатушку, с которой я скоро навсегда расстанусь.
Ее населяли чистые, юные воспоминания, и я мысленно разрывался между нею и роскошной квартирой, в которой мне предстояло жить, так же, как столько раз разрывался между кузницей и домом мисс Хэвишем, между Бидди и Эстеллой.
Весь день на крышу светило солнце, и комната сильно нагрелась.
Я отворил окно и, высунувшись наружу, увидел, как Джо медленно вышел из темного дома и раза два прошелся взад-вперед; потом вышла Бидди, принесла ему трубку и дала огня.
Он никогда не курил так поздно, из чего я мог заключить, что по каким-то причинам он нуждается в утешении.
Теперь он стоял у двери, прямо подо мной, и курил свою трубку. Бидди стояла подле, тихо разговаривая с ним, и я знал, что они говорят обо мне, потому что оба они несколько раз ласково произнесли мое имя.
Я не стал бы слушать дальше, даже если бы мог что-нибудь услышать; отойдя от окна, я сел на единственный стул у кровати, думая о том, как печально и странно, что этот вечер, когда передо мной только что открылось такое блестящее будущее, - самый тоскливый вечер в моей жизни.
Оглянувшись на открытое окно, я увидел плывущий в воздухе дымок от трубки Джо, и мне подумалось, что это его благословение - не навязчивое, не показное, но разлитое в самом воздухе, которым мы оба дышали.
Я задул свечу и улегся в постель; и постель показалась мне неудобной, и никогда уже я не спал в ней так сладко и крепко, как бывало.
ГЛАВА XIX
Утро озарило весь мир новым блеском, и будущее предстало передо мной, просветленное до неузнаваемости.
Больше всего меня теперь заботило, что до отъезда моего оставалось еще целых шесть дней: я не мог отделаться от тревожного чувства, что за эти шесть дней что-нибудь может стрястись с Лондоном и что к тому времени, как я туда попаду, он станет меньше или хуже, а то и вовсе исчезнет с лица земли.
Джо и Бидди очень тепло и сердечно отзывались на мои упоминания о нашей скорой разлуке, однако сами о ней не заговаривали.
После завтрака Джо достал из комода в парадной гостиной мой договор, мы сожгли его, и я почувствовал себя свободным.
Полный до краев этим новым ощущением свободы, я пошел с Джо в церковь и, сидя там, думал, что, если бы священник все знал, он, пожалуй, не стал бы толковать нам про богатого и про царствие божие *.