Отобедали мы, как всегда, рано, и после обеда я ушел из дому один, решив теперь же проститься с болотами и больше уже туда не возвращаться.
Проходя мимо церкви, я (как и утром во время службы) преисполнился благородного сострадания к несчастным людям, которым суждено ходить сюда каждое воскресенье, до конца своих дней, а потом успокоиться в полной безвестности под низкими зелеными холмиками.
Я пообещал себе, что в скором времени что-нибудь для них сделаю, и мысленно набросал план действий, согласно которому каждый житель нашей деревни должен был получить от меня обед из ростбифа и плумпудинга, пинту эля и целый галлон благосклонности.
Если я и раньше часто испытывал нечто похожее на стыд, вспоминая о своем знакомстве с беглым каторжником, некогда ковылявшим среди этих могил, каковы же были мои мысли в это воскресенье, когда я, очутившись на кладбище, снова вспомнил его, оборванного, дрожащего, с толстым железным кольцом на ноге!
Одно меня утешало - что это случилось очень давно, что его, несомненно, увезли за тридевять земель и что для меня он умер, а к тому же, возможно, его и в самом деле нет в живых.
Конец нашим болотистым низинам, конец дамбам, и шлюзам, и жующим коровам, - впрочем, они, казалось, глядели теперь более почтительно, насколько это совместимо было с их коровьей тупостью, и поворачивали голову, чтобы как можно дольше таращиться на обладателя столь больших надежд, - прощайте, скучные друзья моего детства, отныне я не ваш - я создан для Лондона и славы, а не для работы кузнеца!
В таком ликующем состоянии духа я дошел до старой батареи, прилег на траву, чтобы обдумать, прочит ли меня мисс Хэвишем в мужья Эстелле, и крепко уснул.
Проснувшись, я с удивлением увидел, что рядом со мной сидит Джо и курит свою трубку.
Когда я открыл глаза, он ласково мне улыбнулся.
- А я решил, Пип, - ведь в последний раз, так пой-ду-ка и я за тобой.
- Я очень рад, что ты так решил, Джо.
- Спасибо на добром слове, Пип.
- Знай, милый Джо, - продолжал я после того, как мы крепко потрясли друг другу руки, - что я тебя никогда но забуду.
- Конечно, Пип, конечно, - сказал Джо, словно успокаивая меня.
- Я-то это знаю.
Право, знаю, дружок.
Да чего там, стоит немножко мозгами пораскинуть, это всякому станет ясно.
Только вот мозгами-то пораскинуть я сначала никак не мог, очень уж все враз переменилось, верно я говорю?
Почему-то мне было не особенно приятно, что Джо так крепко на меня надеется.
Мне бы понравилось, если бы он расчувствовался или сказал:
"Это делает тебе честь, Пип", или что-нибудь в том же духе.
Поэтому я никак не отозвался на первую часть его речи, на вторую же ответил, что известие это действительно явилось для нас неожиданностью, но что мне всегда хотелось стать джентльменом и я много, много раз думал о том, что бы я в таком случае стал делать.
- Да неужели думал? - удивился Джо.
- Поди ж ты!
- Сейчас мне очень жаль, Джо, - сказал я, - что ты извлек так мало пользы из наших уроков; ты со мной не согласен?
- Вот уж не знаю, - отвечал Джо.
- Я к ученью туповатый.
Я только в своем деле мастак.
Оно и всегда было жаль, что я туповатый, и сейчас жаль, но только не больше, чем... ну, хоть год назад!
Я-то имел в виду, что куда приятнее было бы, если бы Джо оказался более достоин моих милостей к тому времени, как я получу свое состояние и смогу для него что-то сделать.
Однако он был так далек от правильного понимания моей мысли, что я решил лучше растолковать ее Бидди.
И вот, когда мы пришли домой и напились чаю, я вызвал Бидди в наш садик у проулка и, подбодрив ее для начала заверением, что никогда ее не забуду, сказал, что у меня есть до нее просьба.
- А состоит она в том, Бидди, - сказал я, - чтобы ты не упускала случая немножко пообтесать Джо.
- Как это пообтесать? - спросила Бидди, бросив на меня внимательный взгляд.
- Ну, ты понимаешь, Джо - хороший, милый человек, лучшего я просто и не знаю, но в некоторых отношениях он немного отстал, Бидди.
Скажем, в части учения и манер.
Хотя я, пока говорил, смотрел на Бидди и хотя, когда я кончил, она широко раскрыла глаза, но на меня она не смотрела.
- Ах, манер! Значит, у него манеры недостаточно хороши? - спросила она, сорвав лист черной смородины.
- Здесь, милая Бидди, они достаточно хороши, но...
- Ах, здесь они, значит, достаточно хороши? - перебила меня Бидди, разглядывая сорванный лист.
- Ты не дала мне договорить: но если мне удастся ввести его в более высокие круги, а я надеюсь, что это мне удастся, когда я войду во владение своей собственностью, - такие манеры едва ли сделают ему честь.
- И ты думаешь, он этого не знает? - спросила Бидди.
Вопрос показался мне до того обидным (самому-то мне ничего подобного и в голову не приходило), что я огрызнулся:
- Что ты хочешь этим сказать, Бидди?
Прежде чем ответить, Бидди растерла лист между ладонями, - и с тех пор запах черносмородинового куста всегда напоминает мне этот вечер в нашем садике у проулка.
- А что он, может быть, гордый, об этом ты не подумал?
- Гордый? - переспросил я с подчеркнутым пренебрежением.
- Гордость разная бывает, - сказала Бидди, смотря мне прямо в лицо и качая головой. - Гордость не у всех одинаковая...
- Ну?
Что же ты замолчала?