- Не у всех одинаковая, - повторила Бидди.
- Ему, возможно, гордость не позволит, чтобы кто-то снял его с места, где у него есть свое дело, где он делает это дело хорошо и пользуется уважением.
Сказать по правде, я думаю, что именно так и будет; впрочем, это, вероятно, очень смело с моей стороны: ведь ты должен бы знать его куда лучше, чем я.
- Бидди, - сказал я, - ты меня огорчаешь.
Я от тебя этого не ожидал.
Ты завидуешь, Бидди, и дуешься.
Тебе обидно мое возвышение в жизни, и ты не умеешь это скрыть.
- Если у тебя хватает совести так думать, - отвечала Бидди, - ты так и скажи.
Повтори, повтори еще раз, если у тебя хватает совести так думать.
- Скажи лучше, - если у тебя хватает совести так принимать это, - возразил я надменным и наставительным тоном. - Нечего сваливать вину на меня.
Ты меня очень огорчаешь, Бидди, это... это дурная черта характера.
Я хотел попросить тебя, чтобы ты после моего отъезда по мере сил помогала нашему милому Джо.
Но теперь я тебя ни о чем не прошу.
Ты меня очень огорчила, Бидди, - повторил я.
- Это... это дурная черта характера.
- Ругай ты меня или хвали, - сказала бедная Бидди, - все равно можешь быть спокоен, я здесь всегда буду делать все, что в моих силах.
И какого бы мнения ты обо мне ни держался, я не изменюсь к тебе.
А несправедливым джентльмену все-таки не пристало быть, - добавила она и отвернулась.
Я еще раз с горячностью повторил, что это дурная черта характера (и с тех пор убедился, что был прав, только применил свои слова не по адресу), и пошел по дорожке прочь от Бидди, а Бидди вернулась в дом; я вышел на дорогу и уныло бродил по полям до самого ужина, по-прежнему думая о том, как печально и странно, что в этот, второй вечер моей новой жизни мне так же одиноко и тоскливо, как и в первый.
Впрочем, с наступлением утра я опять приободрился и, великодушно простив Бидди, решил не возобновлять вчерашнего разговора.
Я надел свое лучшее платье и, едва дождавшись часа, когда могли открыться лавки, отправился в город. Когда я явился к мистеру Трэббу, портному, он еще завтракал в своей комнате за лавкой; рассудив, что выходить ко мне не стоит, он вместо этого позвал меня к себе.
- Ну-с, - начал мистер Трэбб снисходительно-приятельским тоном, - как поживаете, чем могу служить?
Мистер Трэбб только что разрезал горячую булочку на три перинки и занимался тем, что прокладывал между ними масло и тепло его укутывал.
Это был старый холостяк, человек с достатком, и окно его комнаты смотрело в предостаточный огородик и фруктовый сад, а в стену возле камина вделан был более чем достаточный кованый сундук, где хранились - я был в том убежден - полные мешки его достатка.
- Мистер Трэбб, - сказал я, - мне не хочется упоминать об этом, потому что может показаться, будто я хвастаюсь, но я получил порядочное состояние.
Мистер Трэбб преобразился.
Позабыв о масле, нежащемся в теплой постели, он поднялся и вытер пальцы о скатерть с возгласом:
"Господи помилуй!"
- Я еду в Лондон к моему опекуну, - сказал я, небрежно доставая из кармана несколько гиней и поглядывая на них, - мне нужен в дорогу костюм по последней моде, и я готов заплатить за него вперед, - добавил я, опасаясь, что иначе он, чего доброго, только пообещает выполнить мой заказ.
- Дорогой сэр, вы меня обижаете! - И мистер Трэбб, почтительно изогнувшись, раскинул руки и даже осмелился секунду подержать меня за локотки.
- Позвольте мне принести вам мои поздравления.
Будьте столь любезны, пройдите, пожалуйста, в лавку.
Мальчишка мистера Трэбба был самым дерзким мальчишкой во всей округе.
Когда я пришел, он подметал лавку и, чтобы доставить себе развлечение среди тяжких трудов, намел мне на ноги целую кучу сора.
Когда я снова вышел в лавку с мистером Трэббом, он все еще подметал пол, и тут же стал нарочно задевать щеткой о все углы и прочие препятствия, чтобы показать этим (так по крайней мере я его понял), что он не хуже любого кузнеца, живого или мертвого.
- Прекрати возню! - закричал на него мистер Трэбб с чрезвычайной суровостью, - не то я тебе голову оторву. Присядьте, сэр, прошу вас.
Вот, сэр, - говоря это, мистер Трэбб достал с полки кусок сукна и плавным движением развернул его на прилавке, с тем чтобы подсунуть под него руку и показать, как оно отливает на свет, - очень приятный товар!
Особенно рекомендую его вам, сэр, это самый что ни на есть высший сорт.
Впрочем, я покажу вам и другие образцы.
Эй ты, подай мне номер четыре! (Эти слова были обращены к мальчишке и сопровождались устрашающе грозным взглядом, поскольку существовала опасность, что сей зловредный юнец мазнет меня сукном по голове или позволит себе еще какую-нибудь вольность.)
Мистер Трэбб не сводил строгого взора с мальчишки, пока тот не положил на прилавок номер четыре и не отошел на безопасное расстояние.
Тогда он велел ему подать номер пять и номер восемь.
- И смотри у меня, негодяй, никаких фокусов, - прикрикнул мистер Трэбб, - не то будешь жалеть до последнего вздоха!
Затем мистер Трэбб склонился над номером четыре и смиренно-доверительным тоном отрекомендовал его мне как легкий летний материал, который весьма в ходу у дворянства и аристократии и в который он почтет для себя за великую честь одеть своего знатного земляка (если только позволительно ему считать себя моим земляком).
А затем снова обратился к мальчишке: - Подашь ты мне когда-нибудь номер пять и номер восемь, шалопай несчастный, или прикажешь вышвырнуть тебя из лавки и идти за ними самому?
С помощью мистера Трэбба я выбрал сукно на костюм и снова прошел в заднюю комнату - снять мерку.
Ибо хотя у мистера Трэбба уже имелась моя мерка и до сих пор она вполне его удовлетворяла, однако, как он с поклоном заявил, "при существующих обстоятельствах она не годится, сэр, совершенно не годится".
Итак, мистер Трэбб обмерил и размежевал меня в своей комнате, словно я был земельным участком, а он - опытным землемером, и приложил к этому делу столько стараний, что я почувствовал - никакая плата не может вознаградить его за такие труды.
Когда же наконец он с этим покончил и мы договорились, что он пришлет мой костюм мистеру Памблчуку в четверг вечером, мистер Трэбб сказал, уже взявшись за ручку двери:
- Я знаю, сэр, лондонские джентльмены, как правило, не шьют у провинциальных портных; но если бы вам, живя в столице, вздумалось когда-нибудь удостоить меня чести, я был бы весьма польщен.