Потом снова задвинул все болты и засовы, открыл входную дверь и, затворив ее за собой, побежал в туман, на болота.
ГЛАВА III
Утро было мглистое и очень сырое.
Еще вставая, я видел, что по оконному стеклу бегут струйки, словно бесприютный бесенок проплакал там всю ночь, уткнувшись в окошко вместо носового платка.
Теперь было видно, как изморозь густой паутиной легла на голые ветки изгородей и чахлую траву, протянулась от сучка к сучку, от былинки к былинке.
Ворота, заборы - все было липко от влаги, а с болот наползал такой густой туман, что прибитый к столбу деревянный палец, указывающий путникам дорогу в нашу деревню, - только путники, видно, не слушались его, потому что к нам никто никогда не заходил, - возник в воздухе, лишь когда я очутился прямо под ним.
И пока я смотрел на стекающие с него капли, неспокойная совесть шептала мне, что это - призрак, навеки обрекающий меня плавучей тюрьме.
На болотах туман был еще плотнее, так что казалось, словно не я бежал навстречу предметам, а они выбегали мне навстречу.
Помня о своей вине, я ощущал это особенно болезненно.
Шлюзы, плотины и дамбы выскакивали на меня из тумана и явственно кричали:
"Держи его! Мальчик украл свиной паштет!"
Коровы, столь же внезапно налетая на меня, говорили глазами и выдыхали вместе с паром:
"Попался, воришка!"
Черный бык в белом галстуке - измученный угрызениями совести, я даже усмотрел в нем сходство с пастором - так пристально поглядел на меня и с таким укором помотал головой, что я обернулся и, всхлипнув, сказал ему:
"Я не мог иначе, сэр! Я взял не для себя!"
Тогда он, нагнув голову, выпустил из ноздрей целое облако пара, брыкнул задними ногами, взмахнул хвостом и исчез.
Я быстро приближался к реке, но, хотя я очень спешил, ноги у меня ничуть не согревались; ледяная сырость сковала их, как железо сковало ногу человека, на свидание с которым я бежал.
Дорога на батарею была мне известна, - я ходил туда с Джо как-то в воскресенье, и Джо, сидя на старой пушке, еще сказал мне в тот раз, что когда меня честь честью запишут к нему в подмастерья, то-то будет расчудесно!
И все же, сбившись в тумане с пути, я забрал слишком далеко вправо, и мне пришлось возвращаться обратно берегом реки, по каменистой дорожке вдоль илистой кромки и свай, задерживающих воду во время прилива.
Стараясь не терять ни минуты, я живо перебрался через канаву, проходившую, как я помнил, совсем близко от батареи, и только что влез на противоположный откос, как увидел своего знакомца.
Он сидел ко мне спиной, скрестив руки, и покачивался, словно во сне.
Решив устроить ему приятный сюрприз, я тихонько подошел к нему сзади и тронул его за плечо.
Он мигом вскочил, и что же? Это был не тот человек, а совсем другой!
Однако у этого человека тоже была грубая серая одежда и железная цепь на ноге, и он хромал, и хрипел, и дрожал от холода, совсем как тот; только лицо было другое, и на голове - широкополая шляпа с низкой тульей.
Все это я увидел в одно мгновение, потому что всего мгновение и видел его: он выругался и хотел меня ударить, но лишь замахнулся неуверенным, слабым движением и сам едва удержался на ногах, а потом побежал прочь, в туман, два раза споткнулся, и тут я потерял его из виду.
"Это и есть тот приятель!" - подумал я, и у меня больно закололо в сердце.
Вероятно, у меня и печенка бы заболела, если бы я только знал, где она находится.
Теперь мне оставалось добежать несколько шагов до батареи, где мой знакомец, поджидая меня, уже ковылял взад-вперед, обхватив себя руками, словно не прекращал этого занятия всю ночь.
Он, как видно, совсем продрог.
Я бы не удивился, если бы он тут же, не сходя с места, упал и замерз насмерть.
Глаза у него были ужасно голодные: когда он, взяв у меня подпилок, положил его на траву, я даже подумал, что он, наверно, попытался бы его съесть, если бы не увидел моего узелка.
На этот раз он не стал переворачивать меня вниз головой, а предоставил мне самому вывернуть карманы и развязать узелок.
- Что в бутылке, мальчик? - спросил он.
- Бренди.
Он уже начал набивать себе рот фруктовой начинкой, - причем похоже было, что он не столько ест ее, сколько в страшной спешке убирает куда-то подальше, - но тут он сделал передышку, чтобы глотнуть из бутылки.
Его так трясло, что, закусив горлышко бутылки зубами, он едва не отгрыз его.
- У вас, наверно, лихорадка, - сказал я.
- Скорей всего, мальчик.
- Тут очень нездоровое место, очень сырое, - сообщил я ему.
- Вы лежали на земле, а этак ничего не стоит схватить лихорадку.
Или ревматизм.
- Ну, я еще успею закусить, пока лихорадка меня не свалила, - сказал он.
- Знай я, что меня за это вздернут вон на той виселице, я бы и то закусил.
Настолько-то я справлюсь со своей лихорадкой.
Он глодал кость, заглатывал вперемешку мясо, хлеб, сыр и паштет, но все время зорко всматривался в окружавший нас туман, а порою даже переставал жевать, чтобы прислушаться.
Внезапно он вздрогнул - то ли услышал, то ли ему почудилось, как что-то звякнуло на реке или фыркнула какая-то зверюшка на болоте, - и спросил:
- А ты не обманул меня, чертенок?
Никого с собой не привел?
- Нет, нет, сэр!
- И никому не наказывал идти за тобой следом?